Меню

Лес шумел море шумело река шумела дети шумели

Подбери к каждой форме глагола подходящие имена существительные. Шумел,шумела шумело шумели;стоял стояла стояло стояли;убежал

Ответ или решение 2

Нужно подобрать существительные женского, мужского и среднего рода, а также множественного числа.

Шумел ребёнок; шумела музыка; шумело море; шумели чайки.

Стоял мороз; стояла жара; стояло дерево; стояли дома.

Убежал щенок; убежала кошка; убежало молоко; убежали дни.

Отвечал директор; отвечала девушка; отвечало радио; отвечали родители.

Составление плана работы над упражнением

Для того, чтобы определить какого рода и какого числа существительное необходимо подобрать к каждому глаголу:

  1. определим лицо глагола, подставив личные местоимения;
  2. определим время и число по вопросу;
  3. подберём необходимое существительное, которое по смыслу согласуется с данным глаголом.

Подбор существительных

Подберём к каждой форме глагола подходящее существительное:

  • он (что делал?) шумел (прошедшее время, единственное число, мужской род) — шумел лес (мужской род);
  • она (что делала?) шумела (прошедшее время, единственное число, женский род) — шумела роща (женский род);
  • оно (что делало?) шумело (прошедшее время, единственное число, средний род) — шумело море (средний род);
  • они (что делали?) шумели (прошедшее время, множественное число) — шумели ученики (множественное число) ;
  • он (что делал?) стоял (прошедшее время, единственное число, мужской род) — стоял пограничник (мужской род);
  • она (что делала?) стояла (прошедшее время, единственное число, женский род) — стояла берёзонька (женский род);
  • оно (что делало?) стояло (прошедшее время, единственное число, средний род) — стояло солнышко (средний род);
  • они (что делали?) стояли (прошедшее время, множественное число) — стояли девушки;
  • он (что сделал?) убежал (прошедшее время, единственное число, мужской род) — убежал волк (мужской род);
  • она (что сделала?) убежала (прошедшее время, единственное число, женский род) — убежала каша (женский род);
  • оно (что сделало?) убежало (прошедшее время, единственное число, средний род) — убежало чудовище (средний род);
  • они (что сделали?) убежали (прошедшее время, множественное число) — убежали козлята (множественное число);
  • он (что делал?) отвечал (прошедшее время, единственное число, мужской род) — отвечал студент (мужской род);
  • она (что делала?) отвечала (прошедшее время, единственное число, женский род) — отвечала выпускница (женский род);
  • оно (что делало?) отвечало (прошедшее время, единственное число, средний род) — отвечало пугало (средний род);
  • они (что делали?) отвечали (прошедшее время, множественное число) — отвечали депутаты (множественное число).

Источник

Онлайн чтение книги Гольцы
26

Лес всегда шумит.

Только шумит он по-разному.

Зимней порой, когда вьется в падях, в щелях утесов злой ветер хиуз, оголенный, безлистый березник жмется вершинами к высоким иззябшим соснам. На опушках пляшет снежная пурга. Пустынно, безрадостно. И ветви деревьев, сплетаясь жесткими, застывшими концами, звенят печально и зло.

А как ласково шепчутся молодые листочки весной! Влажные, клейкие, они сбрасывают прочь чешую почек, что сохранила их за зиму. Тянутся к свету, к солнцу, трепещут. Не бывает в эту пору суровых ветров. Все смягчает весна. Земля тянет к себе, привлекает к набухшей груди, манит в сочные травы самые неспокойные, ералашные ветры. И шумит лес не одними вершинами, как это бывает в зимнюю стужу, — шумит стволами своими, шумит отставшей корой, шумит у корней шорохом новых побегов. Ласково, нежно. А в темной зелени снуют тысячи радостных обитателей леса. Рассыпают по сухостоинам звонкие трели пятнистые дятлы, гудят мохнатые шмели… Весна! Весенний шум!

Плеском широкой волны катятся летние ветры в вершинах деревьев, подпорожным прибоем спускаются к нижним ветвям. Лес шумит. Шумит густым, строгим гудом. Слышен в нем ропот, обида на душные летние ночи, на знойные дни. Слышна в этом шуме гордость своей красотой, величием, мудростью, силой. В летние ночи думает лес. Неподвижно стоят деревья, подняв к небу свои зеленые кроны. Тихий свет редких звезд струится между ветвей, серебряными бликами ложится на листьях. От холодных болот ползут к лесу густые туманы. Мелкие капли росы сверкают в кругах паутины. А лес шумит. Тихо, проникновенно. Трудно уловить лесные шорохи: треснет ствол, обломится и упадет на землю ветка, отряхнется во сне пухлогрудая рябка, заденет филин крылом колючую ель, взлетит на вершину и тревожно гукнет в серую мглу…

Хрустят осенние листья под легкой побежкой барсука. К полудню, обсушив растаявший иней, солнце лодочкой скоробит опавшие листья, сделает хрупкими, ломкими. Не только барсук — мышь не пробежит незаметно. Ветер гуляет в березняках, тальниках, гнет кусты, обрывает последние листья, устилает ими застывшую землю. Лес мятежно шумит. По небу ползут низкие тучи. Они уходят вдаль, сливаются с горизонтом. Серые, однообразные. Брызжет холодный дождь. Устало сбегают на землю с обтрепанных сучьев светлые капли воды…

Порфирий вышел из тайги на дорогу под вечер. Над Чалотским распадком гасли последние блики бледно-зеленого заката. В сером небе маячили острые вершины сосен. С реки тянула низовка. Лес шумел.

Проселочная дорога тремя несгибающимися полосами проходила по краю утеса, отгибалась вправо и крутыми зигзагами опускалась в падь, к броду через речку Чалот-ку. В ногах великана Чалота плескалась Уда. Черная тень от его головы простерлась до середины реки.

Порфирий остановился на дороге. Его тошнило от голода. Долгий, тяжелый путь по тайге он проделал, питаясь ягодами, грибами и травами. Жажда мести, которая вела Порфирия из тайги, нала сердце.

«Куда идти теперь? Кого искать?» — подумал он, опускаясь в кустарник у дороги.

И сразу этот вопрос — кого искать? — словно раскололся у него в сознании, и проследить за ходом мысли стало трудно. Кого искать? Того, кто забрал из зимовья все пожитки, все дочиста? А разве до этого лиходеи не старались также ограбить его: и Сидор Борисович, и Могамбетов, и Василев, и Митрич, — сколько их еще? Все одинаковы. Вот они, всюду. Кого я?е искать? Кто больше причинил горя, несчастья? Как подсчитаешь? Какое горе сильнее: что повело его на Джуглым или которое теперь вывело его оттуда? Искать грабителя, нарушившего священный закон тайги, и его наказать? А Сидору Борисовичу простить. Отплатить за все каждому? Их много. И как отплатить? Убить одного? Стать варнаком, пойти яа каторгу? А те, которые останутся, будут в него же плевать: «Варначья душа, Порфишка. » Так что же делать? Зачем он вышел из тайги? Там жить не дали. А здесь ему давали жить? Разве не потому он ушел в тайгу, что здесь тоже не было жизни? И здесь и там — везде одна несправедливость, везде сосут кровь из тебя. Так куда же деваться? Куда идти? Зачем он вышел из тайги? Не хотел там от голода умереть. Разве лучше здесь умереть, на дороге? Нет, он не хотел, не хочет умирать. Он жить хочет! Он и шел сюда, чтобы жить. А тем, кто жизнь отнимал у него, не дать жизни!

Читайте также:  Самая крупная река западной азии 6 букв

Мысли Порфирия замкнулись в кольцо, и этот круг завертелся, то раздвигаясь так широко, что даже уследить за движением его было нельзя, то вдруг сжимаясь тесно, все в те же два вопроса: «Куда идти? Кого искать?» И тогда злоба, холодная злоба, желание отплатить хотя бы одному из тех, кто всю жизнь терзал его, охватывали Порфирия.

На западе над хребтами возникла черная широкая туча. Она быстро надвигалась, закрывая светлые точечки звезд. Верхняя кромка тучи была срезана ровно, как по линейке.

Лес зашумел гуще, тревожнее. Ему откликнулись придорожные кусты. В реке испуганно плеснулась какая-то большая рыба — ленок или таймень. Сумерки легли на землю плотнее.

Порфирий поднялся и прислушался. В распадке гремела колесами телега. Цокали по гальке копыта лошади. Стук колес отдавался в утесах. Немного спустя из-под яра показалась дуга, от кольца растянутый в стороны повод, кивающая голова лошади, и выкатился двухколесный одер. Порфирий встал и подошел вплотную к дороге.

Сейчас ему нужен был человек. Голос человека, слово человека, такого же, как он.

На одре было набросано немного травы; задние концы оглобель загнуты корневищами вверх. От повозки вкусно пахло дегтем и сеном. Из травы торчала голова.

Здорово, дяденька! — донесся с одра сочный мальчишеский голос. — Ты не в Идыкенскую идешь? Садись, подвезу.

— Нет, не в Идыкенскую, — глухо ответил Порфирий. Не с мальчиком ему хотелось поговорить, но все же он

зашагал рядом с одром.

А чтой ты такой ободранный? — любопытствовал мальчик, поглядывая на Порфирия. — И голосом сипишь, вроде не евши. Ты, может, бродяга?

Слова мальчика больно резанули Порфирия. Вот как, его считают за бродягу! Да, конечно, он весь оборванный…

А ты вот что, — полез за пазуху мальчик и прикрикнул на лошадь:’— Тпру! Дала мне мамка калач. На-ка ешь…

Он сунул Порфирию калач прямо в руки и шевельнул вожжами. Лошаденка махнула хвостом и затопала пс дороге.

А все-таки ты бродяга, дяденька. Ей-богу, бродяга! — убежденно сказал мальчик, оглядываясь на Порфирия. Хлестнул лошаденку по спине хворостиной, одер покатился быстрее, подпрыгивая в глубоких выбоинах дороги, и скоро скрылся за кустами. Порфирий ничего не успел ответить мальчику.

Черная туча поднималась все выше, заполнив почте половину небосвода. В нижней ее части, на горизонте, вспыхнула белесая зарница. Потом еще. И еще раз. Горы как будто сжались, стали плотнее, острее. При блеске холодных молний они казались синими.

Порфирий вернулся на прежнее место, сел на землю, и разломил калач. Запах хлеба, согретого грудью мальчика, будил далекие воспоминания. В мыслях мелькали неясные образы, намеки на что-то забытое, ласковое. Теперь он вспомнил: такие калачи были напечены на свадьбу. Он хорошо помнит их вкус. Такие мягкие, душистые… В тот день было тепло: в окошко, к лампе, летели мотыльки. А Лиза сидела рядом…

Ветер гулял пад распадком, трепал кусты черемух, гнул березы. Лес шумел настойчиво, предупреждающе.

Порфирий лежал на спине, откусывая маленькие кусочки калача. Он был страшно голоден, но что-то мешало ему глотать хлеб… Лиза тогда и после не сказала ему правды. Почему? Боялась его. Он сам заставил ее бояться. То страшное, что мучило ее, он сделал для нее еще страшнее. Зачем? Так сделал бы каждый. Каждый мужчина. А ей-то это за что? Она «того» не любила. Она любила… Порфирий положил калач на траву. Зачем ему приходят сейчас такие мысли? Зачем? Когда не к Лизе шел он, когда хотел он вовсе забыть о пей и если жить, так мстить тем, кто не давал жить ему… А разве Лизе жить давали? Разве у Лизы не сложилась жизнь еще тягостнее, чем у него? И разве он не сделал сам для нее жизнь уже совсем невозможной? Ильча правду тогда, у костра, говорил: «Чем она-то виновна?» Не перестрадаешь сам — пе поймешь. А поняли бы они это сразу — может, и удались бы их жизни. И может, тогда с хорошими людьми крепче бы вместе держались. А когда люди вместе-Близко от него, на дороге, послышались чистые девичьи голоса, шлепанье босых ног. В разрыве между кустами мелькнули два силуэта.

Ух, стой, Денка! Давай отдохнем — запыхалась. До дождя еще успеем в деревню.

Не будет дождя-то. Видишь, зарница блещет без грому, насухо туча пройдет.

Девушки сошли с дороги и уселись на траве у обочины. Порфирий слышал их дыхание, частое, порывистое, смешанное с шумом травы.

Говоришь, Пелагея, не надо виду подавать, — как бы оправдываясь, заговорила Денка. — А не могу я. Увижу его — сразу сердце забьется, ну… и… слезы в глазах, краснею…

— Дура ты, Денка! Ты пойми: вдруг у него не любовь к тебе, а так просто? Ты себя выдашь, покажешь, а ему только и надо.

А все равно! Люб он мне! Не такой, как все, нет его лучше!

Д ты держись, приглядывайся.

Да если не любит, зачем я ему?

На то и парень. Сватать-то он тебя не сватает?

Что же ты мне сразу не сказала?

Дура! — восторженно воскликнула Пелагея. — Значит, любит, никакого обмана нет. Ясно — замуж иди. Да скорей.

Денка что-то шепнула в ответ. Пелагея звонко засмеялась. Они вскочили и затопали босыми ногами по дороге. Ветер допес к Порфирию облачко пыли.

Чувство горечи охватило его.

«Лизка меня всегда называла: Порфиша, Порфишень-ка… Ласково так выговаривала… А я. Э-эх!» Он вскочил, провел руками по одежде.

Выпить бы! К дьяволу!

А ветер дул в лицо, нес на своих теплых крыльях от деревни запах жилья, собачий лай, скрип журавля у колодца.

Читайте также:  Москвой рекой почему через дефис

Лес шумел. Ласково, подкупающе… Дрогнули ноздри у Порфирия. Стал на дороге и огляделся. Ночь словно посветлела…

Домой. Домой… Скорей… В город пойду… К Ли-зутке… Все прощу ей!

Источник

Лес шумел море шумело река шумела дети шумели

Вся эта история окончилась в сырой кладбищенской конторе, где раздраженный околоточный составил протокол «О драке во время погребения».

С кладбища я ушел, уводя за руку плачущую дочку. В душе у меня все было запоганено, – вы сами понимаете.

Я не вернулся домой. Было осеннее утро – ломкий синий хрусталь; спокойнее, чем летом, шумел далекий город. Весь день я провел у моря. Дочка ловила сердитых крабов, и волны сглаживали ее маленькие узкие следы.

Море исцеляет раны и смывает грязь этого мира.

Нас осталось двое. Настала тишина, покой. Я снова погрузился в думы о скитаниях, о голубых городах со странными именами, о зеленом сиянье тропических лесов, о гаванях, раскинутых, как птицы, о неколеблемых ветрами морях. Я думал об этом настойчиво, непрерывно, улыбаясь самому себе, как помешанный. Я дошел до того, что часами мог останавливать мысль на незначительном образе, испытывая непередаваемое наслаждение.

Помню один. Я видел вывеску фруктовой лавки в Рио-де-Жанейро, вывеску желтого цвета с черной надписью. Я видел внутри белые мраморные столики, на них бледным огнем горели бокалы с фруктовым соком. Густое небо синим пламенем сверкало в чисто вымытых стеклах. И я, гравер из местечка Клецк, Минской губернии, сидел за столом, закинув нога за ногу, лениво курил, перелистывал иллюстрированные журналы и смотрел в глаза смеющихся женщин.

Мне надо было в порт, я не спешил, и было радостно от мысли, что я медленно пройду по шелестящим пальмами улицам, буду пересекать площади, где шуршат фонтаны тепловатой воды, пока впереди, в дыму океанских труб, в легком покачивании мачт не задымится зеленый, кипящий прибоем залив.

И я, гравер из местечка Клецк, разденусь и буду купаться в водах океана, и мое бронзовое тело будет пахнуть не медью и не кислятиной нищенской кухни, а йодом и жгучей солью океанской глубины.

Границы были закрыты, и мне посоветовали ехать в Палестину через Батум – оттуда, мол, легче пробраться. И я уехал.

Уехал кружным путем через Ростов и Кавказ. В дороге я испытывал ощущение радости от сухих стекленеющих степей, от широких станиц, от голубых гор, сверкнувших за Кубанью, от крынок с топленым молоком и желтых ноздреватых бубликов, что выносили к поезду казачки.

Я стоял с девочкой у окна и жадно смотрел на каждый полевой цветок, на жирную черную землю, на серебряные реки. У меня было такое чувство, будто я выкупался в воде со снегом и я уже не Иосиф Шифрин из Клецка, а кто-то другой, веселый, прекрасно приспособленный к жизни. Могила жены отошла в туман, слилась с памятью о дождях и вонючих непроезжих местечках.

Потом серый песок Каспийского моря, обрывы гор, красные берега и караваны верблюдов. Сизый дым кизяка уходил в далекое небо. В обширном провале встало на желтой глине черное мазутное Баку, игрушечный Тифлис перебирал веселые огни и, наконец, Батум, усыпанный мандаринами, омытый густым морем и тропическими дождями. Я был все ближе и ближе к цели. Вы понимаете мой восторг.

Батум – цепкий город. Горячие ливни, банный воздух, густые и терпкие запахи накачивают в мозги сонный яд усталости и лени. Но и здесь, в Батуме, я резко взялся за дело. Каждый раз, когда я видел вывески пароходных компаний, всех этих «Кунард Ляйн», «Сервици Маритими» и «Ллойд Триестано», это меня подхлестывало, как удар кнута. Из-за этих вывесок я проморгал революцию.

В Батуме девочка заболела тропической малярией. Припадки были часты и ужасны. Она почти оглохла от хины. А ливни все шли и шли. Казалось, что земля до сердцевины набухла влагой. Я дрожал от тоски, глядя на запад, в море, откуда неслись, толкаясь, как стадо овец, низкие тучи.

Солнца не было, лихорадка крепчала, несколько раз за ночь я менял дочке белье, мокрое от пота. Пот лил с нее ручьями, и в глазах была известная всем здешним жителям «малярийная тоска». Она бредила, плакала, если у нее оставались силы плакать, и не отпускала от себя серого котенка Леньку. Так мы и жили втроем: я – в отчаянии, она – в бреду, а Ленька – в сытом довольстве.

Через два месяца она умерла. Умерла, когда я ушел в город за хиной. Ленька опал у нее на груди, укрывшись хвостом. Вот и все.

– Ее можно было спасти, – сказал я граверу. – Надо было попросту уехать на север.

– Я не мог, – ответил гравер. – Я не мог выбросить за борт девять лет и начинать сначала. Я был недалеко от цели. Я надеялся, что это пройдет. Врачи говорили мне то же самое, но я заставлял себя не верить им.

Гравер кончил. Мы вышли на влажную после ночи набережную. Тихим розовым огнем пылал Эльбрус, как облака над морем. Море было сонно, и далеко за мысом сверкал белыми надстройками палуб океанский пароход. Он шел из Трапезунда. Булочные пахли лавашом. В пустых кофейнях первые завсегдатаи потягивали кофейную гущу и перебирали четки.

Я собирался уезжать. Перед отъездом я провел весь день у моря. Цвели олеандры. Их розовый цвет напомнил мне детство, бабушкин дом со стеклянной галереей, где пахло олеандрами, стоявшими в зеленых деревянных кадках. Детство с его солнечной тишиной в клумбах настурций, детство в необъятных золотых степях Украины.

Цвели олеандры и чай – желтоватый, как воск. Теплые туманы лениво шли с похолодевшего моря, синий воздух качался над городом свежей синей водой.

В духанах шипел на углях шашлык, сверкало белое вино, на кирпичные лица турок ложился бронзовый свет короткого дня.

Звуки раздавались над водой очень тонко, звенели, как задетая струна, и терялись в щелях влажных улиц, где дремали на солнце ишаки.

В прозрачной воде качались красные турецкие фелюги, груженные до бортов золотыми тяжелыми апельсинами. Их запах, как запах восточной земли, был прохладен, прян, и эта осень была, как сок апельсинов, также прохладна и терпка своей милой печалью.

Читайте также:  Карта рек республики тыва

Мягкий ветер дул в лицо, колыхал выцветшие полотнища пароходных флагов. Голоса моряков и женщин были слышны очень далеко; бледное солнце стояло в вышине, и казалось, что за морем дышит пышная и светлая весна.

Весь день меня мучили, как и чахоточного гравера, мечты об океане, о серебряных веснах, о желтом песке чужих и пустынных берегов.

В полдень я выкупался и потом долго обедал в столовой у самой воды. Я дремал, запивал баранину вином, и черный кофе бил мне в лицо крепким паром. Мне нравилось это безделье, шатанье по городу, по турецкому базару, по бульвару, по пристаням, где греки в старомодных котелках удили бычков и качались у свай кружевные и розовые медузы.

Ночью печально и широко шумело море и было холодно.

Утром на город обрушился тяжелый ливень. Ехать было нельзя, – я остался еще на день.

Вода хлестала, как из тысячи открытых кранов. В комнатах было тесно, и слепо светили электрические лампочки.

Ветер рвал серые полосы воды, мчал их вдоль каменных оград, швырял на ржавые крыши, бил мокрыми полотенцами по стеклам и внезапно стихал. Тогда все заполнял ровный водопад льющейся с неба воды.

Море швырялось желтой пеной, чернело от туч, а к полудню поднялось и пошло на город мутными ровными валами.

Горные реки вздулись, переливались через мосты, волокли в море туши буйволов. Белый шторм качался над морем, заливал рассолом подъезды прибрежных домов. В домах пахло ветром, жареным кофе.

Днем неведомо откуда ветер принес густые стаи мокрых изнемогших перепелов. Они низко и косо неслись под ливнем и тысячами падали на крыши, в щели бурлящих улиц. Потоки воды смывали их в море, и волны расстилали перепелиные трупы на берегу рядами черных четок.

На крышу театра упал розовый фламинго – его принесло бурей с Чороха.

В сумерки, когда ливень стих, я пошел в турецкую кофейную на пристань. Озябшие турки играли в кости. Море гремело. Черная ночь дымилась кольцом вокруг города.

Источник



Русский язык а запишите словосочетания с глаголами прошедшего времени лес, море, река,дети (шумел).Месяц лапа, солнце,свечи (светил).Класс,школа.здание.коридоры (опустел)

Был, день, там, они. Ягоды преносится Яго-ды, нельзя Я-годы.

Повесть «Тарас Бульба» — одно из самых лучших и интересных произведений Н. В. Гоголя. В повести рассказывается о героической борьбе украинского народа за свое национальное освобождение.

Мы знакомимся с Тарасом Бульбой в мирной домашней обстановке, во время небольшой передышки главного героя между ратными подвигами. Гордость у Бульбы вызывают сыновья Остап и Андрий, приехавшие домой с учебы. Тарас считает, что духовное образование — это лишь часть необходимого молодому человеку образования. Главное же — боевая учеба в условиях Запорожской Сечи. Тарас не был создан для семейного очага. Увидевшись после долгой разлуки с сыновьями, он назавтра же спешит с ними в Сечь, к казакам. Здесь его подлинная стихия. Гоголь пишет о нем: «Весь он был создан для бранной тревоги и отличался грубой прямотой своего нрава». Главные события происходят в Запорожской Сечи. Сечь – это место, где живут люди абсолютно свободные и равные, где воспитываются сильные и мужественные характеры. Для людей такого характера нет ничего выше на свете, чем интересы народа, чем свобода и независимость Отчизны.
Тарас — полковник, один из представителей командного состава казачества. Бульба с огромной любовью относится к своим товарищам-запорожцам, глубоко уважает обычаи Сечи и не отступает от них. Характер Тараса Бульбы особенно ярко раскрывается в главах повести, рассказывающих о боевых действиях запорожских казаков против польских войск.

Тарас Бульба трогательно нежный к товарищам и беспощадный к врагу. Он карает польских магнатов и защищает угнетенных и обездоленных. Это могучий образ, по выражению Гоголя: «точно необыкновенное явление русской силы».

Тарас Бульба — это мудрый и опытный вожак казацкого войска. Его «отличали» «умение двигать войском и сильная ненависть к врагам». Но Тарас не противопоставлен окружающей среде. Он любил простую жизнь казаков и ничем не выделялся среди них.

Вся жизнь Тараса была неразрывно связана с Сечью. Служению товариществу, Отчизне он отдавал всего себя безраздельно. Ценя в человеке, прежде всего, его мужество и преданность идеалам Сечи, он беспощаден к изменникам и трусам.

Сколько отваги в поведении Тараса, пробирающегося на территорию врага в надежде повидать Остапа! И, конечно, никого не оставит равнодушным знаменитая сцена встречи отца со старшим сыном. Затерявшись в толпе чужих людей, Тарас смотрит, как выводят на лобное место его сына. Что почувствовал старый Тарас, когда увидел своего Остапа? «Что было тогда в его сердце? » — восклицает Гоголь. Но ничем не выдал своего страшного напряжения Тарас. Глядя на сына, самоотверженно переносящего лютые муки, тихо приговаривал он: «Добре, сынку, добре! «

Так же выразительно раскрывается характер Тараса в трагическом конфликте с Андрием. Любовь не принесла Андрию счастья, она отгородила его от товарищей, от отца, от Отчизны. Такое не простится даже храбрейшему из казаков: «Пропал, пропал бесславно, как подлая собака.
я собака. «. Измену Родине никто не может ни искупить, ни оправдать. В сцене сыноубийства мы видим величие характера Тараса Бульбы. Свобода Отчизны и казацкая честь для него — главнейшие понятия в жизни, и они сильнее отцовских чувств. Поэтому, побеждая собственную любовь к сыну, Бульба убивает Андрия. . Тарас, человек суровой и вместе с тем нежной души, не чувствует никакой жалости к сыну-изменнику. Без колебаний он совершает свой приговор: «Я тебя породил, я тебя и убью! «. Эти слова Тараса проникнуты сознанием величайшей правды того дела, во имя которого он казнит сына.
Теперь никто не сможет укорить Тараса в пренебрежении рыцарскими идеалами Запорожской Сечи.

Но и самому Бульбе пришлось вскоре погибнуть. Глубоко трогает сцена гибели главного героя: погибая в огне, Тарас обращается к своим товарищам-запорожцам со словами напутствия. Он спокойно следит за тем, как уплывают его запорожцы. Здесь Тарас Бульба виден во всей могучей силе своего характера.
Тарас Бульба стал воплощением образа борца за независимость.

Источник

Adblock
detector