Меню

Пышна в разливе гордая река анализ

Некрасов, «Современник»: жизненный путь и творчество великого поэта

Читать все стихотворения Николая Алексеевича Некрасова:

14 июня 1854 года (Великих зрелищ, мировых судеб…) 20 ноября 1861 (Я покинул кладбище унылое…) Ах! что изгнанье, заточенье. Ах, были счастливые годы. Баюшки-баю (Непобедимое страданье…) Безвестен я Блажен незлобивый поэт… Букинист и библиограф Бунт (…Скачу, как вихорь, из Рязани…) Буря (Долго не сдавалась Любушка-соседка…) В альбом С. Н. Степанову В больнице В деревне (Право, не клуб ли вороньего рода…) В дороге В неведомой глуши… В полном разгаре страда деревенская… В столицах шум, гремят витии… В. Г. Белинский (В одном из переулков дальных…) Великое чувство! У каждых дверей… Вино Влас (В армяке с открытым воротом…) Влюбленному (Как вести о дороге трудной…) Внимая ужасам войны… Возвращение (И здесь душа унынием объята…) Вчерашний день, часу в шестом… Выбор (Ночка сегодня морозная, ясная…) Гадающей невесте (У него прекрасные манеры…) Где твое личико смуглое… Горящие письма Да, наша жизнь текла мятежно… Давно — отвергнутый тобою… Дайте срок, всю правду вам… Дедушка Демону (Где ты, мой старый мучитель…) Деревенские новости Дома — лучше! (В Европе удобно, но родины ласки…) Друзьям (Я примирился с судьбой неизбежною…) Дума (Сторона наша убогая…) Душа мрачна, мечты мои унылы… Душно! без счастья и воли… Еду ли ночью по улице темной… Если ты красоте поклоняешься… Если, мучимый страстью мятежной… Железная дорога З не (Двести уж дней…) З не (Пододвинь перо, бумагу, книги. ) З не (Ты еще на жизнь имеешь право…) За городом («Смешно! нас веселит ручей, вдали журчащий…) Забытая деревня (У бурмистра Власа бабушка Ненила…) Замолкни, Муза мести и печали. Застенчивость (Ах ты страсть роковая, бесплодная…) Зеленый Шум (Идет-гудет Зеленый Шум…) Знахарка (Знахарка в нашем живет околодке…) Из поэмы «Без роду, без племени» (Имени и роду…) Извозчик К портрету ** (Твои права на славу очень хрупки…) К портрету *** (Развенчан нами сей кумир…) Как празднуют трусу (Время-то есть, да писать нет возможности…) Как ты кротка, как ты послушна… Калистрат (Надо мной певала матушка…) Княгиня (Дом — дворец роскошный, длинный, двухэтажный…) Когда горит в твоей крови… Когда из мрака заблужденья… Колыбельная песня (Спи, пострел, пока безвредный. ) Кому на Руси жить хорошо Коробейники Крестьянские дети Кумушки (Тёмен вернулся с кладбища Трофим…) Ликует враг, молчит в недоуменье… Литература с трескучими фразами… Мать (Она была исполнена печали…) Маша (Белый день занялся над столицей…) Мое разочарование (Говорят, что счастье наше скользко…) Молебен (Холодно, голодно в нашем селении…) Молодые лошади (Лошади бойко по рельсам катили…) Мороз, Красный Нос Муж и жена («Глашенька! Пустошь Ивашево…) Мужичок с ноготок Муза (Нет, Музы ласково поющей и прекрасной…) Музе (О Муза! наша песня спета…) Мы с тобой бестолковые люди… Мысли журналиста при чтении программы, обещающей не щадить литературных авторитетов (Что ты задумал, несчастный. ) Мысль (Спит дряхлый мир, спит старец обветшалый…) Н. Ф. Крузе (В печальной стороне…) На Волге (Не торопись, мой верный пес. ) На псарне (Ты, старина, здешь живешь как в аду…) На родине (Роскошны вы, хлеба заповедные…) На смерть Шевченко (Не предавайтесь особой унылости…) На улице Надрывается сердце от муки… Наконец не горит уже лес… Не рыдай так безумно над ним… Несжатая полоса Ни стыда, ни состраданья… Новый год (Что новый год, то новых дум…) Ночь. Успели мы всем насладиться. Нравственный человек (Живя согласно с строгою моралью…) О гласность русская! ты быстро зашагала… О Муза! я у двери гроба. О письма женщины, нам милой. О погоде Огородник (Не гулял с кистенем я в дремучем лесу…) Одинокий, потерянный… Он не был злобен и коварен… Орина, мать солдатская (Чуть живые, в ночь осеннюю…) Осень (Прежде — праздник деревенский…) Отпусти меня, родная… Отрадно видеть, что находит… Отрывки из путевых записок графа Гаранского Отрывок (Родился я в губернии…) Памяти Асенковой (В тоске по юности моей…) Памяти Белинского (Наивная и страстная душа…) Памяти Добролюбова (Суров ты был, ты в молодые годы…) Папаша (Я давно замечал этот серенький дом…) Первый шаг в Европу (Как дядю моего, Ивана Ильича…) Перед дождем (Заунывный ветер гонит…) Песня (Всюду с Музой проникающий…) Песня Еремушке (— Стой, ямщик! жара несносная…) Плач детей (Равнодушно слушая проклятья…) Подражание Шиллеру Пожарище (Весело бить вас, медведи почтенные…) Поражена потерей невозвратной… Похороны (Меж высоких хлебов затерялося…) Поэт и гражданин Поэту (Где вы — певцы любви, свободы, мира…) Поэту (Любовь и Труд — под грудами развалин. ) Праздник жизни — молодости годы… Праздному юноше (Что сидишь ты сложа руки. ) Прекрасная партия Приговор («…Вы в своей земле благословенной…) Признание (Я пленен, я очарован…) Признания труженика (По моей громадной толщине…) Приметы (Видно, вновь в какой нелепости…) Притча (Прислушайте, братцы! Жил царь в старину…) Провинциальный подьячий в Петербурге Пророк (Не говори: «Забыл он осторожность!…) Прости (Прости! Не помни дней паденья…) Прощанье (Мы разошлись на полпути…) Псовая охота (Провидению было угодно создать человека…) Пускай мечтатели осмеяны давно… Пышна в разливе гордая река… Пьяница (Жизнь в трезвом положении…) Разговор (Что ты, душа, так ноешь, страждешь…) Размышления у парадного подъезда Родина (И вот они опять, знакомые места…) Русские женщины Рыцарь на час (Если пасмурен день, если ночь не светла…) С работы («Здравствуй, хозяюшка! Здравствуйте, детки. ) Самодовольных болтунов… («Самодовольных болтунов…) Саша (Словно как мать над сыновней могилой…) Свадьба (В сумерки в церковь вхожу. Малолюдно…) Свобода (Родина мать! по равнинам твоим…) Секрет Сеятелям (Сеятель знанья на ниву народную. ) Скоро стану добычею тленья… Скоро — приметы мои хороши… Слезы и нервы (О слезы женские, с придачей…) Смолкли честные, доблестно павшие… Современная ода (Украшают тебя добродетели…) Сон (Мне снилось: на утесе стоя…) Старики (Неизбежные напасти…) Стихи мои! Свидетели живые… Стихотворения, посвященные русским детям Так запой, о поэт! Чтобы всем матерям… Так умереть? — ты мне сказала… Так это шутка? Милая моя… Так, служба! сам ты в той войне… Тишина (Всё рожь кругом, как степь живая…) Тройка (Что ты жадно глядишь на дорогу…) Тургеневу (Прощай. ) Ты всегда хороша несравненно… Ты не забыта… Тяжелый год — сломил меня недуг… Тяжелый крест достался ей на долю… Убогая и нарядная Умру я скоро Умру я скоро. Жалкое наследство… Устал я, устал я.. Утро (Ты грустна, ты страдаешь душою…) Филантроп (Частию по глупой честности…) Ходит он меланхолически… Хотите знать, что я читал? Есть ода… Черный день! Как нищий просит хлеба… Что думает старуха, когда ей не спитсЯ (В позднюю ночь над усталой деревнею…) Что ни год — уменьшаются силы… Что нового? (Администрация — берет…) Что поделывает наша внутренняя гласность? (Друзья мои! мы много жили…) Что ты, сердце мое расходилося. Чуть-чуть не говоря… (Чуть-чуть не говоря: «Ты сущая ничтожность!»…) Школьник Эй, Иван! (Вот он весь, как намалеван…) Элегия (Пускай нам говорит изменчивая мода…) Эпитафия (Зимой играл в картишки…) Я за то глубоко презираю себя… Я не люблю иронии твоей… Я посетил твое кладбище… Я посягну на неприличность… Я рано встал, недолги были сборы… Я сегодня так грустно настроен…
© «Онлайн-Читать.РФ» Обратная связь

Текст книги «Поэмы»

За трагедией одной крестьянской семьи – судьба всего народа русского. Мы видим, как ведет он себя в тягчайших исторических испытаниях. Смертельный нанесен удар: существование семьи кажется безысходным и обреченным. Как же одолевает народный мир неутешное горе? Какие силы помогают ему выстоять в трагических обстоятельствах?

В тяжелом несчастье, обрушившемся на семью, люди менее всего думают о себе. Никакого ропота и стенаний, никакого озлобления или претензий. Горе поглощается всепобеждающим чувством сострадательной любви к ушедшему из жизни человеку вплоть до желания воскресить его ласковым словом. Уповая на божественную силу Слова, домочадцы вкладывают в него всю энергию самозабвенной воскрешающей любви:

Сплесни, ненаглядный, руками, Сокольим глазком посмотри, Тряхни шелковыми кудрями, Сахарны уста раствори!

Так же встречает беду и овдовевшая Дарья. Не о себе она печется, но, «полная мыслью о муже, Зовет его, с ним говорит». Даже в положении вдовы она не мыслит себя одинокой. Думая о будущей свадьбе сына, она предвкушает не свое счастье только, но и счастье любимого Прокла, обращается к ушедшему мужу, радуется его радостью:

Вот – дождались, слава Богу! Чу! бубенцы говорят! Поезд вернулся назад, Выди навстречу проворно — Пава-невеста, соколик-жених! — Сыпь на них хлебные зерна, Хмелем осыпь молодых.

Некрасовская героиня в своем духовном складе несет то же свойство сострадательного отклика на горе и беду ближнего, каким сполна обладает национальный поэт, тот же дар высокой самоотверженной любви:

Я ли о нем не старалась? Я ли жалела чего? Я ему молвить боялась, Как я любила его! Едет он, зябнет… а я-то, печальная, Из волокнистого льну, Словно дорога его чужедальная, Долгую нитку тяну…

Ей-то казалось, что нить жизни Прокла она держит в своих добрых и бережных руках. Да вот не уберегла, не спасла. И думается ей теперь, что нужно бы любить еще сильнее, еще самоотверженнее, так, как любил человека Христос, так, как любила Сына Матерь Божия. К Ней, как к последнему утешению, обращается Дарья, отправляясь в отдаленный монастырь за Ее чудотворной иконой. А в монастыре свое горе: умерла молодая схимница, сестры заняты ее погребением. И, казалось бы, Дарье, придавленной собственным горем, какое дело до чужих печалей и бед? Но нет! Такая же теплая, родственная любовь пробуждается у нее и к чужому, «дальнему» человеку:

В личико долго глядела я: Всех ты моложе, нарядней, милей, Ты меж сестер словно горлинка белая Промежду сизых, простых голубей.

Когда в «Илиаде» Гомера плачет Андромаха, потерявшая мужа Гектора, она перечисляет те беды, которые теперь ждут ее: «Гектор! О, горе мне, бедной! О, для чего я родилась!» Но когда в «Слове о полку Игореве» плачет русская Ярославна, то она не о себе думает, не себя жалеет: она рвется к мужу исцелить «кровавые раны на жестоцем его теле». И когда теряет князя Дмитрия Донского супруга его Евдокия, она так же плачет об усопшем: «Како зайде, свет очю моею? Почто не промолвиши ко мне? Цвете мой прекрасный, что рано увядаеши?… Солнце мое, рано заходиши; месяц мой прекрасный, рано погибавши; звездо восточная, почто к западу грядеши?» И некрасовскую Дарью в безысходной, казалось бы, ситуации укрепляет духовно та же самая русская отзывчивость на чужое несчастье и чужую боль.

Дарья подвергается в поэме сразу двум испытаниям: два удара принимает она на себя с роковой неотвратимостью. За смертью мужа и ее настигает погибель. Но все преодолевает Дарья силой духовной любви, обнимающей весь Божий мир: природу, землю-кормилицу, хлебное поле. И умирая, она больше себя любит Прокла, детей, вечный труд на Божьей ниве:

Воробушков стая слетела С снопов, над телегой взвилась. И Дарьюшка долго смотрела, От солнца рукой заслонясь, Как дети с отцом приближались К дымящейся риге своей, И ей из снопов улыбались Румяные лица детей…

Это исключительное свойство русского национального характера народ наш пронес сквозь мглу суровых лихолетий от «Слова о полку Игореве» до «Прощания с Матёрой», до плача ярославских, вятских, сибирских крестьянок, героинь В. Белова, В. Распутина, В. Крупина, В. Астафьева… В поэме «Мороз, Красный нос» Некрасов поднял глубинные пласты нашей веры – неиссякаемый источник выносливости и силы народного духа, столько раз спасавшего и возрождавшего Россию из пепла в лихие годины национальных катастроф и потрясений.

Начало 1870-х годов – эпоха очередного общественного подъема, связанного с деятельностью революционных народников. Некрасов сразу же уловил первые симптомы этого пробуждения и не мог не откликнуться по-своему на их болезненный характер. В 1869 году С. Г. Нечаев организовал в Москве тайное революционно-заговорщическое общество «Народная расправа». Программа его была изложена Нечаевым в «Катехизисе революционера»: «Наше дело – страшное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение». Провозглашался лозунг: «Цель оправдывает средства». Чтобы вызвать в обществе революционную смуту, допускались любые, самые низменные поступки: обман, шантаж, клевета, яд, кинжал и петля. Столкнувшись с недоверием и противодействием члена организации И. И. Иванова, Нечаев обвинил собрата в предательстве и 21 ноября 1869 года с четырьмя своими сообщниками убил его. Так полиция напала на след организации, и уголовное дело превратилось в шумный политический процесс. Достоевский откликнулся на него романом «Бесы», а Некрасов – поэмами «Дедушка» и «Русские женщины».

Русский национальный поэт и в мыслях не допускал гражданского возмущения, не контролируемого высшими нравственными принципами, не принимал политики, не освященной христианским идеалом. Убеждение, что политика – грязное дело, внушалось, по мнению Некрасова, лукавыми людьми для оправдания своих сомнительных деяний. У человека, душою болеющего за отечество, не может быть к ним никакого доверия. Народные заступники в этих поэмах Некрасова не только извне окружены подвижническим ореолом, они и внутренне, духовно все время держат перед собой высший идеал богочеловеческого совершенства, а политику воспринимают как религиозное делание, освященное высшими заветами евангельской правды.

«Христианское просвещение, развивающее и воспитывающее личность, а не случайное усвоение обрывков знания, употребляемых как средство агитации, – вот в чем нуждается народ наш, – утверждал С. Н. Булгаков. – Историческое будущее России, возрождение и восстановление мощи нашей Родины или окончательное ее разложение, быть может, политическая смерть, находятся в зависимости от того, решим ли мы эту культурно-историческую задачу: просветить народ, не разлагая его нравственной личности. И судьбы эти история вверяет в руки интеллигенции». В числе истинных просветителей России, которые работают на ее возрождение, Булгаков в первую очередь называл «родного нашего Некрасова».

24 ноября 1855 года в письме к В. П. Боткину Некрасов говорил о Тургеневе с великой надеждой: этот человек способен «дать нам идеалы, насколько они возможны в русской жизни». В своей надежде Некрасову суждено было разочароваться. И вот в поэмах историко-героического цикла он попытался сам дать русским политикам достойный подражания идеал. Все народные заступники в поэзии Некрасова – идеальные герои хотя бы потому, что, в отличие от атеистического, нигилистического уклона, свойственного реалиям русского освободительного движения, они напоминают и внешним своим обликом, и внутренним, духовным, содержанием русских святых.

Создавая историко-героические поэмы, Некрасов действовал «от противного»: они были своеобразным упреком той революционно-материалистической бездуховности, которая глубоко потрясла и встревожила поэта. Впрочем, и ранее, в лирических стихотворениях на гражданские темы, Некрасов придерживался той же эстетической и этической установки. По его собственным словам, в «Памяти Добролюбова», например, он создавал не реальный образ Добролюбова, а тот идеал, которому реальный Добролюбов, по-видимому, хотел соответствовать.

В своих поэмах Некрасов воскрешал высокий идеал не монашеской святости, а святости мирянина именно в той мере, в какой эта святость утверждалась учением святых отцов и органично вошла в народное сознание. Так, для некрасоведов-атеистов камнем преткновения долгое время оказывались слова вернувшегося из ссылки героя поэмы «Дедушка»: «Днесь я со всем примирился, что потерпел на веку». Они не понимали, что христианское смирение отнюдь не означает примирения со злом, а, напротив, утверждает открытую и честную борьбу с ним, что и подтверждается далее всем поведением героя. Но христианское

сопротивление мирскому злу действительно
исключает личную вражду, кровную месть.
«Чем меньше личной вражды в душе сопротивляющегося и чем более он внутренне простил своих врагов – всех вообще и особенно тех, с которыми он ведет борьбу, – тем эта борьба его будет, при всей ее необходимой суровости, духовно вернее, достойнее и жизненно целесообразнее, – замечает русский мыслитель И. А. Ильин в работе „О сопротивлении злу силою“. – Сопротивляющийся злу должен прощать личные обиды; и чем искреннее и полнее это прощение, тем более простивший способен вести намеченную, предметную борьбу со злом, тем более он призван быть органом живого добра, не мстящим, а понуждающим и пресекающим».

Христианское содержание поэмы «Дедушка» проявляется буквально во всем, даже в деталях чисто внешнего плана. Возвращающийся из ссылки герой «пыль отряхнул у порога», как древний библейский пророк или новозаветный апостол, «отрясающий прах со своих ног». Действие это символизирует христианское прощение всех личных обид и всех прошлых скорбей и лишений. «Сын пред отцом преклонился, ноги омыл старику». С точки зрения реалий нового времени, действие сына может показаться странным. Однако Некрасов ведь создает идеальный образ и прибегает в данном случае к известной евангельской ситуации, когда Иисус Христос перед Тайной Вечерей омыл ноги своим ученикам, будущим апостолам. Этот древний обряд знаменовал особое уважение к человеку.

Апостольские, христианские моменты подчеркнуты и во внешнем облике Дедушки:

Строен, высокого роста, Но как младенец глядит, Как-то апостольски просто, Ровно всегда говорит.

«Детскость» и мудрая простота героя тоже восходят к евангельским заповедям Христа. Однажды, призвав дитя, Он поставил его перед учениками и сказал: «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете, как дети, не войдете в Царствие Небесное; итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном» (Мф., 18, 3–4).

«Песни» Дедушки – это почти молитвенные покаяния за грехи соотечественников, ибо, по пророчеству Исаии, Господь «помилует тебя по голосу вопля твоего»: «Содрогнитесь, беззаботные! Ужаснитесь, беспечные. » (Исаия, 32,11). «Горе тебе, опустошитель, который не был опустошаем, и грабитель, которого не грабили! Когда кончишь опустошение, будешь опустошен и ты; когда прекратишь грабительство, разорят и тебя» (Исаия, 33,1).

Тревога за судьбу отечества и боль за беззакония соотечественников – причина страданий, принятых некрасовским героем на каторге, и источник его исповедально-обличительных песен и молитв:

Всем доставалось исправно, Стачка, порука кругом: Смелые грабили явно, Трусы тащили тайком. Непроницаемой ночи Мрак над страною висел… Видел имеющий очи И за отчизну болел. Стоны рабов заглушая Лестью и свистом бичей, Хищников алчная стая Гибель готовила ей…

Грозные библейские мотивы буквально пронизывают эту поэму. Герой оглашает свою «келью» «вавилонской тоской». Эта тоска – напоминание о трагических событиях библейской истории, о разрушении одного из самых богатых и преуспевающих царств. Библейское предание устами пророка Иеремии повествует о страшной гибели Вавилона, навлекшего Господень гнев за разврат и беззаконие его жителей.

Поэма «Дедушка» обращена к молодому поколению. Некрасову очень хотелось, чтобы юные читатели унаследовали лучшие нравственные ценности, служению которым можно отдать жизнь. Характер Дедушки раскрывается перед внуком постепенно, по мере сближения героев и по мере того, как взрослеет Саша. Поэма озадачивает, интригует, заставляет внимательно вслушиваться в речи Дедушки, зорко всматриваться в его внешний и внутренний облик, в его действия и поступки. Шаг за шагом читатель приближается к пониманию народолюбивых идеалов Дедушки, к ощущению духовной красоты и благородства этого человека. Цель нравственного, христианского воспитания молодого поколения оказывается ведущей в поэме: ей подчинены и сюжет и композиция произведения.

Центральную роль в поэме играет рассказ героя о поселенцах-крестьянах в сибирском посаде Тарбагатай, о предприимчивости крестьянского мира, о творческом характере народного, общинного самоуправления. Как только власти оставили народ в покое, дали мужикам «землю и волю», артель вольных хлебопашцев превратилась в общество свободного и дружного труда, достигла материального достатка и духовного процветания.

Замысел декабристской темы у Некрасова рос и развивался. В поэмах «Княгиня Трубецкая» и «Княгиня Волконская» поэт продолжил свои раздумья о характере русской женщины, начатые в поэмах «Коробейники» и «Мороз, Красный нос». Но если там воспевалась крестьянка, то здесь создавались идеальные образы женщин из светского круга. Подчеркивая демократические, христианские основы идеалов своих героинь и героев, Некрасов развивал и творчески углублял то, что в идеологии декабристов лишь зарождалось.

В основе сюжета двух этих поэм – любимая Некрасовым тема дороги. Характеры героинь мужают и крепнут в ходе встреч и знакомств, сближений и столкновений с разными людьми во время их долгой дороги. Напряженного драматизма полон мужественный поединок княгини Трубецкой с иркутским губернатором. В дороге растет самосознание другой героини, княгини Волконской. В начале пути ее зовет на подвиг супружеский долг. Но встречи с народом, знакомство с жизнью российской провинции, разговоры с простыми людьми о муже и его друзьях, молитва с народом в сельском храме ведут героиню к духовному прозрению.

Подвиг декабристов и их жен в «Русских женщинах» представлен Некрасовым не только в исторической его реальности, но и в идеальных параметрах святости. В отечественных житиях классическим образцом женской святой считается образ Юлиании Лазаревской. Юлиания видела свое призвание в верности супружескому долгу. Княгиня Трубецкая, прощаясь с отцом, говорит, что ее зовет на подвиг высокий и трудный долг, который в беседе с иркутским губернатором она уже называет «святым». А ее отъезд вызывает ассоциации с уходом праведника от «прелестей» мира, лежащего в грехе:

Там люди заживо гниют — Ходячие гробы, Мужчины – сборище Иуд, А женщины – рабы.

В сознании героини ее муж и друзья, гонимые и преследуемые властями, предстают в ореоле страстотерпцев. В поэме есть скрытая параллель с одной из заповедей блаженства из Нагорной проповеди Иисуса Христа: «Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царствие Небесное» (Мф., 5, 10).

Этот христианский подтекст нарастает в «Русских женщинах», усиливаясь во второй части – «Княгиня Волконская». Финальная сцена поэмы, рисующая встречу Волконской с мужем в каторжном руднике, построена так, что напоминает содержание любимого народом апокрифа «Хождение Богородицы по мукам», повествующего о том, как Пресвятая Дева Мария пожелала видеть мучения грешников в аду и умолила Христа дать им облегчение.

Чудо сошествия Богородицы во ад подсвечивает сюжетное действие этого финального эпизода. По мере того как Мария Волконская уходит все далее и глубже в подземную бездну рудника, отовсюду бегут ей навстречу «мрачные дети тюрьмы», «дивясь небывалому чуду». Души грешников, обитающих в этом адском месте, ощущают на мгновение святую тишину, благодатное облегчение:

И тихого ангела Бог ниспослал В подземные копи – в мгновенье И говор, и грохот работ замолчал И замерло словно движенье…

И вот среди грешников находится тот, кто достоин прощения и искупления:

Но кроток был он, как избравший его Орудьем Своим Искупитель.

Великая страдалица явлением своим в «пропасти земли», состраданием своим как бы открывает грешникам путь к спасению.

Читайте также:  Или река китайское название

Таким образом, в творчестве Некрасова 1850-х – начала 1870-х годов возникло два типа поэмы: первый – эпические произведения из жизни крестьянства, второй – историко-героические поэмы о судьбах народолюбивой интеллигенции. Синтез двух жанровых разновидностей Некрасов попытался осуществить в поэме-эпопее «Кому на Руси жить хорошо».

Поэмы[1]1 Тексты некрасовских поэм печатаются по Полному собранию сочинений и писем Н. А. Некрасова в пятнадцати томах (Л.: Наука, 1981; издание продолжается).

Саша[2]2 Впервые: Современник. 1856. № 1 с посвящением И. С. Тургеневу. Поэма создавалась в период тесных дружеских взаимосвязей Некрасова с Тургеневым. «Я дошел в отношениях к тебе до такой высоты любви и веры, – признавался поэт Тургеневу, – что говаривал тебе самую задушевную мою правду о себе. Заплати и мне тем же». Осенью 1854 года Некрасов гостил у Тургенева в Спасском-Лутовинове. Большую часть времени друзья проводили на охоте, обменивались друг с другом творческими замыслами, вели долгие беседы о судьбе России в преддверии начинавшегося тогда общественного подъема. 30 июня – 1 июля 1855 года Некрасов писал Тургеневу: «Помнишь, на охоте как-то прошептал я тебе начало рассказа в стихах – оно тебе понравилось; весной нынче в Ярославле я этот рассказ написал, и так как это сделано единственно по твоему желанию, то и посвятить его желаю тебе…» Одновременно с Некрасовым Тургенев работает над романом «Рудин». Их волнует судьба культурного дворянина, та роль, которую он призван сыграть в новых исторических обстоятельствах. И роман «Рудин», и поэма «Саша» рождаются в тесном и заинтересованном общении писателей друг с другом. Не случайно сюжеты их во многом перекликаются, а Некрасов сопровождает первую публикацию «Саши» посвящением И. С. Тургеневу и печатает роман «Рудин» вместе с «Сашей» в том же номере «Современника». Однако дружба писателей имела четкие пределы. Даже в пору самой сердечной близости с Тургеневым Некрасов работал над романом «Тонкий человек, его приключения и наблюдения». Это роман о дворянине 1840-х годов, получившем умозрительное, далекое от жизненной практики воспитание. В отличие от Тургенева образ такого дворянина окрашивался у Некрасова в иронические тона. Ирония проступала уже в заглавии романа («Тонкий человек…») и подхватывалась в тексте пародийными обыгрываниями «тонкости» героя. Некрасов не принимал тургеневского оправдания слабостей «лишнего человека», пародировал и снижал открытый Тургеневым тип. В поэме «Саша» эта пародийность была смягчена, но тем не менее дворянин Агарин не произвел на Тургенева положительного впечатления: «Он (Некрасов. – Ю. Л.) написал „Сашу“ и, по своему обыкновению, обмелил тип». В поэме действительно дается одна из первых критических оценок «лишнего человека» с типичным для него противоречием между словом и делом, а в лице главной героини, Саши, определяются характерные признаки героя нового времени, цельного и решительного, близкого к народу. В. Н. Фигнер вспоминала: «Над этой поэмой я думала, как еще никогда в свою 15-летнюю жизнь мне не приходилось думать. Поэма учила, как жить, к чему стремиться. Согласовать слово с делом – вот чему учила поэма, требовать этого согласования от себя и от других учила она. И это стало девизом моей жизни». (Фигнер В. Н. Запечатленный труд. Воспоминания: В 2 т. М., 1964. Т. 1. С. 92.) Революционно-демократическая критика (Чернышевский и Добролюбов) ценила поэму главным образом за критический подход к Агарину, в котором угадывались черты современных либералов, героев громкого слова и робкого дела. Критика либеральной и славянофильской ориентации обращала преимущественное внимание на образ Саши и связанные с ним картины русской природы, на жизнеутверждающий пафос произведения. А. В. Дружинин в рецензии на второй том сборника «Для легкого чтения», в котором был опубликован отрывок из «Саши» под заглавием «Срубленный лес», писал: «… Отрывок этот, по нашему мнению, составляет лучшее украшение всей поэмы… Полнотой, свежестью и поэтической зоркостью отличаются эти строки… Поэт сохранил в душе своей и физиономию нахмуренной ели, и старой сосны, и стон верхушек осин – и трупы поверженных деревьев вдруг живо стали перед ним, и даже тонкие тени, заходившие по пням беловатым, не ускользнули, не забежали в сторону от впечатлительного его глаза… Зорко и тонко, со всеми мелочами охватил он прелестнейшую картину, достойную первостатейного мастера». (Библиотека для чтения. 1859. № 9. «Литературная летопись». С. 20, 22.) 7 февраля 1856 года С. Т. Аксаков писал И. С. Тургеневу: «В последних стихах его (т. е. в „Саше“. – Ю. Л.) так много истины и поэзии, глубокого чувства и простоты, что я поражен ими, ибо прежде не замечал ничего подобного в его стихах». (Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. 14. Спб., 1900. С. 353.) К. С. Аксаков в «Обозрении современной литературы» противопоставил «Сашу» обличительному направлению некрасовской поэзии: «Некоторые из прежних его произведений пропитаны едким цинизмом картин и чувств… В стихотворении его „Саша“ и других является также сила выражения и сила чувства, но очищенная и движимая иными, лучшими стремлениями». (Русская беседа. 1857. № 1. Отд. «Обозрения». С. 8–9.) Аполлон Григорьев, высоко оценивший «Сашу», писал: «Тут все пахнет черноземом и скошенным сеном; тут рожь слышно шумит, стонет и звенит лес; тут все – живет от березы до муравья или зайца, и самый склад речи веет народным духом». (Григорьев А. Литературная критика. М., 1967. С. 488.)

Словно как мать над сыновней могилой, Стонет кулик над равниной унылой, Пахарь ли песню вдали запоет — Долгая песня за сердце берет; Лес ли начнется – сосна да осина… Невесела ты, родная картина! Что же молчит мой озлобленный ум[3]3
Что же молчит мой озлобленный ум?…
– Отзвук пушкинской характеристики Евгения Онегина «с его озлобленным умом, кипящим в действии пустом». Речь здесь идет о бесплодном сомнении и рефлексии, которым отдал дань лирический герой поэмы и которые были свойственны «лишним людям». Именно это качество культурного дворянства будет обличать поэт далее в образе Агарина. [Закрыть]
?… Сладок мне леса знакомого шум, Любо мне видеть знакомую ниву — Дам же я волю благому порыву И на родимую землю мою Все накипевшие слезы пролью! Злобою сердце питаться устало — Много в ней правды, да радости мало; Спящих в могилах виновных теней[4]4…Спящих в могилах виновных теней…
– намек на Николая I, приведшего страну к катастрофе в Крымской войне и скончавшегося 18 февраля 1855 года.

[Закрыть]

Не разбужу я враждою моей. Родина-мать! я душою смирился, Любящим сыном к тебе воротился, Сколько б на нивах бесплодных твоих Даром ни сгинуло сил молодых, Сколько бы ранней тоски и печали Вечные бури твои ни нагнали На боязливую душу мою — Я побежден пред тобою стою! Силу сломили могучие страсти, Гордую волю погнули напасти, И про убитую Музу мою Я похоронные песни пою. Перед тобою мне плакать не стыдно, Ласку твою мне принять не обидно — Дай мне отраду объятий родных, Дай мне забвенье страданий моих! Жизнью измят я… и скоро я сгину… Мать не враждебна и к блудному сыну[5]
5Мать не враждебна и блудному сыну…
– Путь лирического героя на родину осмысливается здесь как приобщение «вечного странника», «лишнего человека» к России народной и обретение веры в нее. Лирический герой в этой поэме близок к автору, но не сливается с ним. В его облике есть черты, свойственные целому поколению людей 1840-х годов, культурных русских дворян.

[Закрыть]

: Только что ей я объятья раскрыл — Хлынули слезы, прибавилось сил. Чудо свершилось: убогая нива Вдруг просветлела, пышна и красива, Ласковей машет вершинами лес, Солнце приветливей смотрит с небес. Весело въехал я в дом тот угрюмый, Что, осенив сокрушительной думой, Некогда стих мне суровый внушил[6]
6Весело въехал я в дом тот угрюмый, Что, осенив сокрушительной думой, Некогда стих мне суровый внушил…
– Речь идет о поместье Некрасова Грешнево и о стихотворении «Родина», в котором давалась преувеличенно резкая картина крепостнического своеволия в доме отца. Позднее, в автобиографических записях, Некрасов замечал: «В произведениях моей ранней молодости встречаются стихи, в которых я желчно и резко отзывался о моем отце. Это было несправедливо, вытекало из юношеского сознания, что мой отец крепостник, а я либеральный поэт. Но чем же другим мог быть тогда мой отец? – я побивал не крепостное право, а его лично, тогда как разница между нами была собственно во времени».

[Закрыть]

… Как он печален, запущен и хил! Скучно в нем будет. Нет, лучше поеду, Благо не поздно, теперь же к соседу И поселюсь среди мирной семьи. Славные люди – соседи мои, Славные люди! Радушье их честно, Лесть им противна, а спесь неизвестна. Как-то они доживают свой век? Он уже дряхлый, седой человек, Да и старушка не многим моложе. Весело будет увидеть мне тоже Сашу, их дочь… Недалёко их дом. Всё ли застану по-прежнему в нем?

Добрые люди, спокойно вы жили, Милую дочь свою нежно любили. Дико росла, как цветок полевой, Смуглая Саша в деревне степной. Всем окружив ее тихое детство, Что позволяли убогие средства, Только развить воспитаньем, увы! — Эту головку не думали вы. Книги ребенку – напрасная мука, Ум деревенский пугает наука; Но сохраняется дольше в глуши Первоначальная ясность души, Рдеет румянец и ярче и краше… Мило и молодо дитятко ваше, — Бегает живо, горит, как алмаз, Черный и влажный смеющийся глаз, Щеки румяны, и полны, и смуглы, Брови так тонки, а плечи так круглы! Саша не знает забот и страстей, А уж шестнадцать исполнилось ей… Выспится Саша, поднимется рано, Черные косы завяжет у стана И убежит, и в просторе полей Сладко и вольно так дышится ей. Та ли, другая пред нею дорожка — Смело ей вверится бойкая ножка; Да и чего побоится она?… Всё так спокойно; кругом тишина, Сосны вершинами машут приветно, — Кажется, шепчут, струясь незаметно, Волны под сводом зеленых ветвей: «Путник усталый! бросайся скорей В наши объятья: мы добры и рады Дать тебе, сколько ты хочешь, прохлады». Полем идешь – всё цветы да цветы, В небо глядишь – с голубой высоты Солнце смеется… Ликует природа! Всюду приволье, покой и свобода; Только у мельницы злится река: Нет ей простора… неволя горька! Бедная! как она вырваться хочет! Брызжется пеной, бурлит и клокочет, Но не прорвать ей плотины своей. «Не суждена, видно, волюшка ей, — Думает Саша, – безумно роптанье…» Жизни кругом разлитой ликованье Саше порукой, что милостив Бог… Саша не знает сомненья тревог. Вот по распаханной, черной поляне, Землю взрывая, бредут поселяне — Саша в них видит довольных судьбой Мирных хранителей жизни простой: Знает она, что недаром с любовью Землю польют они потом и кровью… Весело видеть семью поселян, В землю бросающих горсти семян; Дорого-любо, кормилица-нива! — Видеть, как ты колосишься красиво, Как ты, янтарным зерном налита, Гордо стоишь, высока и густа! Но веселей нет поры обмолота: Легкая дружно спорится работа; Вторит ей эхо лесов и полей, Словно кричит: «Поскорей! поскорей!» Звук благодатный! Кого он разбудит, Верно, весь день тому весело будет! Саша проснется – бежит на гумно. Солнышка нет – ни светло, ни темно, Только что шумное стадо прогнали. Как на подмерзлой грязи натоптали Лошади, овцы. Парным молоком В воздухе пахнет. Мотая хвостом, За нагруженной снопами телегой Чинно идет жеребеночек пегой, Пар из отворенной риги валит[7]7
…Пар из отворенной риги валит…

Рига
– специальная постройка для сушки снопов и обмолота просушенных колосьев на ладони – гладкой и утрамбованной земляной площадке, устроенной в риге. [Закрыть]
, Кто-то в огне там у печки сидит. А на гумне только руки мелькают Да высоко молотила взлетают[8]8…высоко молотила взлетают…

Молотило
– часть цепа в виде прикрепленной к цепу на эластичном ремне короткой палки-колотушки, которая ударяла по снопу при молотьбе и выбивала зерно из колосьев.

[Закрыть]

Не успевает улечься их тень. Солнце взошло – начинается день… Саша сбирала цветы полевые, С детства любимые, сердцу родные, Каждую травку соседних полей Знала по имени. Нравилось ей В пестром смешении звуков знакомых Птиц различать, узнавать насекомых. Время к полудню, а Саши всё нет. «Где же ты, Саша? простынет обед, Сашенька! Саша. » С желтеющей нивы Слышатся песни простой переливы; Вот раздалося «ау!» вдалеке; Вот над колосьями в синем венке Черная быстро мелькнула головка… «Вишь ты, куда забежала, плутовка! Э. да никак колосистую рожь Переросла наша дочка!» – Так что ж? «Что? ничего! понимай, как умеешь! Что теперь надо, сама разумеешь: Спелому колосу – серп удалой, Девице взрослой – жених молодой!» – Вот еще выдумал, старый проказник! — «Думай не думай, а будет нам праздник!» Так рассуждая, идут старики Саше навстречу; в кустах у реки Смирно присядут, подкрадутся ловко, С криком внезапным: «Попалась, плутовка!» — Сашу поймают, и весело им Свидеться с дитятком бойким своим… В зимние сумерки нянины сказки Саша любила. Поутру в салазки Саша садилась, летела стрелой, Полная счастья, с горы ледяной. Няня кричит: «Не убейся, родная!» Саша, салазки свои погоняя, Весело мчится. На полном бегу Набок салазки – и Саша в снегу! Выбьются косы, растреплется шубка — Снег отряхает, смеется, голубка! Не до ворчанья и няне седой: Любит она ее смех молодой… Саше случалось знавать и печали: Плакала Саша, как лес вырубали, Ей и теперь его жалко до слез. Сколько тут было кудрявых берез! Там из-за старой, нахмуренной ели Красные грозды калины глядели, Там поднимался дубок молодой. Птицы царили в вершине лесной, Понизу всякие звери таились. Вдруг мужики с топорами явились — Лес зазвенел, застонал, затрещал. Заяц послушал – и вон побежал, В темную нору забилась лисица, Машет крылом осторожнее птица, В недоуменье тащат муравьи Что ни попало в жилища свои. С песнями труд человека спорился: Словно подкошен, осинник валился, С треском ломали сухой березняк, Корчили с корнем упорный дубняк, Старую сосну сперва подрубали, После арканом ее нагибали И, поваливши, плясали на ней, Чтобы к земле прилегла поплотней. Так, победив после долгого боя, Враг уже мертвого топчет героя. Много тут было печальных картин: Стоном стонали верхушки осин, Из перерубленной старой березы Градом лилися прощальные слезы И пропадали одна за другой Данью последней на почве родной. Кончились поздно труды роковые. Вышли на небо светила ночные, И над поверженным лесом луна Остановилась, кругла и ясна, — Трупы деревьев недвижно лежали; Сучья ломались, скрипели, трещали, Жалобно листья шумели кругом. Так, после битвы, во мраке ночном Раненый стонет, зовет, проклинает. Ветер над полем кровавым летает — Праздно лежащим оружьем звенит, Волосы мертвых бойцов шевелит! Тени ходили по пням беловатым, Жидким осинам, березам косматым; Низко летали, вились колесом Совы, шарахаясь оземь крылом; Звонко кукушка вдали куковала, Да, как безумная, галка кричала, Шумно летая над лесом… но ей Не отыскать неразумных детей! С дерева комом галчата упали, Желтые рты широко разевали, Прыгали, злились. Наскучил их крик — И придавил их ногою мужик. Утром работа опять закипела. Саша туда и ходить не хотела, Да через месяц – пришла. Перед ней Взрытые глыбы и тысячи пней; Только, уныло повиснув ветвями, Старые сосны стояли местами, Так на селе остаются одни Старые люди в рабочие дни. Верхние ветви так плотно сплелися, Словно там гнезда жар-птиц завелися, Что, по словам долговечных людей, Дважды в полвека выводят детей. Саше казалось, пришло уже время: Вылетит скоро волшебное племя, Чудные птицы насядут на пни, Чудные песни споют ей они! Саша стояла и чутко внимала. В красках вечерних заря догорала — Через соседний несрубленный лес С пышно-румяного края небес Солнце пронзалось стрелой лучезарной, Шло через пни полосою янтарной И наводило на дальний бугор Света и теней недвижный узор. Долго в ту ночь, не смыкая ресницы, Думает Саша: что петь будут птицы? В комнате словно тесней и душней. Саше не спится, – но весело ей. Пестрые грезы сменяются живо, Щеки румянцем горят не стыдливо, Утренний сон ее крепок и тих… Первые зорьки страстей молодых! Полны вы чары и неги беспечной, Нет еще муки в тревоге сердечной; Туча близка, но угрюмая тень Медлит испортить смеющийся день, Будто жалея… И день еще ясен… Он и в грозе будет чудно прекрасен, Но безотчетно пугает гроза… Эти ли детски живые глаза, Эти ли полные жизни ланиты Грустно поблекнут, слезами покрыты? Эту ли резвую волю во власть Гордо возьмет всегубящая страсть?… Мимо идите, угрюмые тучи! Горды вы силой! свободой могучи: С вами ли, грозные, вынести бой Слабой и робкой былинке степной?…

Источник

Анализ стихотворения «Размышления у парадного подъезда» Некрасова

Анализ стихотворения «Размышления у парадного подъезда» Некрасова «Размышления у парадного подъезда» анализ стихотворения Некрасова по плану кратко – образы, жанр, эпитеты и антитеза

  • Анализ стихов
  • Некрасов
  • Размышления у парадного подъезда

Николай Алексеевич Некрасов всегда отличался внимательностью и чуткостью к проблемам простого народа. Он всем сердцем и душой, как мог, откликался на зов нуждающихся людей. Немало интересным произведением Некрасова стало «Размышления у парадного подъезда» написанное им в 1858 году. История написания берет начало с того времени, когда писатель из своего окна увидел крестьян, собравшихся около подъезда министра государственного имущества. Им здесь не рады их прогоняет городовой, их в спину гонит даже дворник. Впечатлен этой сценой, ставшей основой, Некрасов создает стихотворение, раскрывая жизнь простого человека и его проблем.

Главной темой произведения Некрасов использует социальные проблемы общества. С первой минуты стихотворения становится понятно, что в одном из городских домов живет барин. К этому барину, со своими просьбами и проблемами приходят горожане, именно они и создают толпу у подъезда. Поэт в свою очередь изображает не только сам подъезд и людей вокруг него. Он смотрит гораздо глубже. Он будто четко описывает отношение власти, к которой в трудную минуту пришел народ. Люди приходят каждый день к своему барину, пытаясь показать ему какие-то сведения или бумаги. Но всегда их здесь встречают сурово и недовольно. Барину словно полностью все равно, что будет с этими людьми.

Барин, изображенный Некрасовым в стихотворении, выступает неприятной фигурой. Ему нет никакого дела до проблем простого населения. Он будто ждет, когда же визит закончится, и он освободится от них. Произведения Некрасова слишком тонко передает неприязнь между богатыми и простыми рабочими. Благодаря использованным метафорам в стихотворении, словно расставляется все по своим местам. Человеческие проблемы, касающиеся низов, и нежелание их замечать у властей.

Само произведение можно поделить на несколько частей, каждая из которых открывает новые проблемы жизни. Первая часть рассказывает об обычной жизни подъезда, которого в обычный день посещают горожане, а в торжества приезжают важные лица. Во второй части идет уклон на жизнь самого барина, и его неприязнь к бедным. Третья часть словно подводит итог сказанного раньше. Автор приходит к мысли, что нет места на земле, где бы ни страдал простой рабочий человек. Общество словно спит, и чтобы изменить свою жизнь ему просто следует проснуться. Ведь как бы там ни было, знать была и будет ленивой и равнодушной, а рабочие крестьяне — должны им повиноваться, не имея при этом никаких прав. Свои стихотворением Некрасов словно обращается к людям, пытается пробудить их сознательность. Автор критикует не только богатое сословие государства, он упрекает еще и других, которые согласны так жить, не имея желание, что-то менять.

Краткий анализ

Перед прочтением данного анализа рекомендуем ознакомиться со стихотворением Размышления у парадного подъезда.
История создания – произведение написано в 1858 году, впервые вышло в печать указания фамилии Некрасова в журнале Герцена “Колокол”.

Тема стихотворения – участь русского народа вообще и крестьян в частности. Оно никак не пробьется к господам и никогда не пересечется с их миром, так что все, что остается простым людям, по мнению Некрасова, – это найти в себе силы и пробудиться самостоятельно.

Композиция – данное произведение состоит из трех частей, каждая из которых имеет своих героев и небольшую историю.

Жанр – гражданская лирика.

Стихотворный размер – разностопный (трех- и четырехстопный анапест).

Метонимия – “город, одержимый холопским недугом”.

Эпитеты – “заветные двери“, “пышный подъезд”, “загорелые лица и руки”, армячишко худой”.

Метафоры – “не страшат тебя громы небесные, а земные ты держишь в руках“.

Ирония – “дорогой и любимой семьи (ждущей смерти твоей с нетерпением)“.


«Размышления у парадного подъезда»: анализ стихотворения Некрасова

К теме родины в широком её понимании Некрасов выходит в целом ряде стихотворений. Одно из них — «Размышления у парадного подъезда», анализ которого мы проведем. Оно было создано в 1858 году.

Вспомните в своё время изученное вами произведение и рассказ А. Я. Панаевой об обстоятельствах его создания. Стихотворению этому суждено было стать едва ли не самым популярным из сочинений Некрасова. Его читали на литературных вечерах и на сценах почти всех русских театров, на заседаниях кружков и в частных залах провинциальных городков. А. И. Герцен напечатал его на страницах «Колокола» в 1860 году с комментарием: «Мы очень редко помещаем стихи, но такого рода стихотворение нет возможности не поместить». Длительное время оно распространялось в списках. Последняя его часть, начинающаяся словами «Назови мне такую обитель», стала любимой студенческой песней.

В стихотворении «Размышления у парадного подъезда», анализ которого нас интересует, можно условно выделить три основных части. Первая из них открывается описанием парадного подъезда. Эпическое начало здесь является преобладающим, хотя авторская оценка увиденного, его горькая усмешка, сменяемая состраданием, всё время чувствуется в этих стихах. Образ известного петербургского подъезда дается поэтом в духе популярных тогда физиологических очерков, где описание уголка города соединяется с воссозданием нравов и характеристикой его обитателей. Картина, рисуемая автором, отличается своей контрастностью: подъезд показан таким, каким выглядит он «по торжественным дням» и «в обычные дни». Существенно разнятся и люди, появляющиеся близ заветных дверей в ту и другую пору: нарядные вельможи (внутренне контрастны их самодовольство и «холопский недуг») и «убогие лица». Различна и реакция их на представительный подъезд: преодолеваемый рвением и торжественностью испуг — и плач просителей. Естественно и мотивированно перед домом Муравьева, председателя департамента уделов и министра государственных имуществ, ведавшего делами крестьян, появляется группа мужиков. Их единый образ, как заметил Н. Н. Скатов, теряет конкретность и единичность и приобретает некую символическую всеобщность русского деревенского люда, а за ними предстаёт вся крестьянская Русь, от лица которой они явились. Сострадание поэта растёт, оно ощущается в каждой детали группового портрета и передаётся читателю. Но ещё больше авторское сочувствие проявляется в концовке этой первой части: «И пошли они солнцем палимы…» Равнодушие к крестьянским судьбам и покорность самих ходоков приводят к этому безнадежному итогу.

Читайте также:  Какие реки являются истоками амура

Крестьянам резко противопоставлен «владелец роскошных палат», образ которого сатирически гневно рисуется во второй части анализируемого стихотворения «Размышления у парадного подъезда». В своей статье «О «владельце роскошных палат»» некрасовед А. М. Гаркави поведал о прототипе этого «владельца» — М. Н. Муравьеве, одном из самых отвратительных представителей реакционной военщины и бюрократии середины века, противнике раскрепощения крестьян, поборнике увеличения налогов и податей с крестьян, самых суровых полицейских мер по отношению к ним. Некрасов хорошо знал облик этого высокопоставленного чиновника, жившего напротив его дома, и этим знанием продиктованы та патетика и то негодование, которые звучат в этой второй части стихотворения. Восклицания и побуждения («Вороти их!») сменяются горестными вопросами («Что тебе эта скорбь вопиющая, что тебе этот бедный народ?») и убийственным по своему сарказму определением — «герой». Но образ «владельца роскошных палат» — собирательный и обобщенный образ. За ним стоит также граф Чернышев, военный министр, проживавший свои последние месяцы жизни в Италии, что получило отражение в заключительных строках второй части. И снова родина, Россия предстаёт перед читателем, читающим саркастическую эпитафию вельможе:

И сойдешь ты в могилу… герой,

Втихомолку проклятый отчизною,

Возвеличенный громкой хвалой.

Некрасовский анапест вторит интонациям гражданского осуждения и негодования.

В третьей части стихотворения «Размышления у парадного подъезда», анализ которого нас интересует, прослеживается окончательная судьба обездоленных ходоков («Всё пропьют мужики до рубля и пойдут, побираясь дорогой»). Но теперь поэт воссоздаёт образ всего народа, угнетённого и страдающего в условиях крепостнического рабства. Одновременно от отдельных упоминаний родины поэт переходит к глубокому раздумью о России, которое получает форму обращений к родной земле. Эпическое изображение сливается с лирическим переживанием поэта по поводу горестной доли его народа. Некрасов слышит вседневный и всечастный стон, вырывающийся из груди крестьян в любой обители, в любом уголке отечества. Шесть раз повторяет поэт глаголы, производные от «стон», пять раз он использует анафору «стонет», благодаря чему страдания мужика воспринимаются как повсеместные и постоянные, а этот стон — как непрерывный. Упоминая «подъезды судов и палат», поэт вновь возвращается к исходному образу «парадного подъезда», окольцовывая свою тему. Воззвание к родной земле конкретизируется далее двукратным обращением к Волге. Поэт вводит развернутое сравнение разлива реки с переполненностью просторов земли «великою скорбью народной». И снова набатно звучит это слово «стон», неразрывно сопряженное с народом. Отсюда естественно возникает обращение к нему самому, «сердечному» крестьянскому и рабочему люду. Вслед за рассказом о рабском сегодняшнем положении народа следует размышление о его будущем, получающее форму тревожного вопроса:

Ты проснешься ль, исполненный сил.

Глубокий смысл обретает здесь мотив сна. Если, рассказывая о владельце палат, поэт в основном использовал это слово «сон» в будничном и прямом значении, то ныне, обращаясь к народу, он делает акцент на переносном значении слова. Если юный Пушкин был непоколебим в своей уверенности, что «Россия вспрянёт ото сна…», то Некрасов, как и Щедрин в своей сказке «Богатырь», такой абсолютной категоричности не выражает. Он вопрошает, не исключая и ответ в форме тягостного молчания:

Иль духовно навеки почил?

Но вопросы эти соединены у Некрасова с упреком, неумирающей надеждой и с требовательным призывом. Так стихотворение поэта, объединив раздумья о жизни народа с сатирическим изображением социальных верхов, стало произведением о многострадальной родине.

Некоторые мотивы этого некрасовского шедевра получили развитие в стихотворении «На Волге» (1860). Это и образ Волги, реки «рабства и тоски», и развернутая зарисовка бурлаков с их громким стоном, и напряженные вопросы о жизни («у всех ответа я просил, //На то, что видел…»), и изображение вопиющей бедности народа («лохмотья жалкой нищеты»), и скорбные раздумья о долготерпении народа («Всё та ж покорность без конца»).

Источник: Роговер Е.С. Русская литература второй половины XIX века: Учебное пособие. — СПб., Москва: САГА: ФОРУМ, 2007

История создания

О том, как было написано это стихотворение, рассказала Авдотья Панаева. По ее словам, однажды ненастным осенним днем 1858 года поэт смотрел в окно на соседнее парадное, куда стекалось множество просителей, которых и дворник, и городовой прогоняют палками. Панаева видела, что поэт был очень опечален увиденным, оно глубоко поразило его. Некрасов сразу же, по свежим впечатлениям набросал жанровую сценку, использовав реальные крестьянские образы, дополнил ее сатирой и обобщением – и буквально через пару часов уже закончил свое творение. История создания произведения показывает, насколько поэт был неравнодушен к судьбе народа. В то же время он видел, что крестьянство пребывает в таком же сне, как и вельможи – именно поэтому “Размышления у парадного подъезда” стали призывом к пробуждению.

Позже Герцен напечатал его в журнале “Колокол”, но подписи поэта под стихотворением не стояло. Впоследствии последняя часть “Размышлений у парадного подъезда” стала песней студентов.

Образы и символы

Образ «парадного подъезда» становится воплощением страданий бедных крестьян, жестокости, социального неравенства. К нему приходят все «убогие лица». Но богачам нет дела до холопов: владелец «роскошных палат» проявил равнодушие к несчастным просителям, он даже не вышел к ним, «сном был глубоким объят».

Образ деревенских мужиков собирательный: Некрасов отразил положение всех тружеников, вынужденных терпеть пренебрежение со стороны вельмож, работать до изнеможения, обеспечивая своим трудом всю страну. На бедняках всегда вымещают злобу, их не считают за людей, хотя они и есть опора государства, его сила.

Также важно символическое значение Волги: поэт сравнивает скорбь мужиков с разливающимися водами реки, отражая чувство глубокого уныния, а также масштабность народного горя.

Композиция

Произведение являет собой пример композиционного совершенства – оно разделено на три части, каждая из которых ставит свою проблему, но при этом все они объединены общим смыслом.

Так, в самом начале описывается “торжественный” день у парадного богатого вельможи, к которому приходят просить о милости. Не все получают то, что хотели, а мужиков и вовсе прогоняют.

Вторая часть рассказывает о вельможе, который спит, когда у его подъезда уже стоит толпа. Жизнь его, по мнению лирического героя, обеспечена, но пуста – и останется такой до самой его смерти.

Третья часть показывает, что произошедшее у дома вельможи – не исключение, а типичный для русских реалий случай. На Руси спят не только дворяне, но и крестьяне – это проблема, поставленная в стихе.

Тема, основная мысль и композиция, сюжет

Стихотворение Некрасова сюжетное. Его можно условно поделить на 3 части.

Первая часть – описание обычного дня из жизни подъезда. По торжественным дням к важному лицу приезжают с визитами или просто оставить имя в книге. В будни приходят убогие, «старик и вдовица». Не все просители получают просимое.

Далее описана история конкретных просителей. Мужики не были допущены к важному лицу швейцаром.

Вторая часть посвящена «владельцу роскошных палат». Начинается она с обращения наблюдателя – лирического героя. Негативная характеристика вельможи завершается призывом пробудиться и воротить просителей. Далее описана предполагаемая жизнь и смерть вельможи.

Третья часть – это обобщение и возведение данного конкретного случая в типичный. Нет на родной земле такого места, где бы русский мужик, сеятель и хранитель этой земли, не страдал. В состоянии духовного сна находятся все сословия: и народ, и владельцы роскошных палат. Для народа есть выход — проснуться.

Тема размышлений – судьба русского народа, кормильца – русского крестьянства. Основная мысль состоит в том, что народ никогда не пробьётся к парадным подъездам господ, это жители разных непересекающихся миров. Единственный выход для народа – найти силы для пробуждения.

Это яркий пример жанра гражданской лирики, ведь в стихотворении не только описывается проблема русского общества, но и явно высказывается позиция автора, который выступает за народное пробуждение. Некрасова одинаково возмущение и равнодушие ленивой знати, и раболепие перед ней людей помельче, и покорность крестьянства.

В этом произведении Некрасов использует такой стихотворный размер, как разностопный анапест – трех- и четырехстопные отрезки чередуются. Рифма также разнообразна – использована и мужская, и женская. Также поэт чередует и виды рифмовки, применяя кольцевую, перекрестную и смежную рифмы.

Жанр, направление и размер

Стихотворение сложно отнести к определенному жанру: оно совмещает в себе черты элегии (грустные размышления о народной судьбе), сатиры (отражение образа жизни «владельца роскошных палат»), песни (песенные мотивы присутствуют в заключительно части произведения, начиная со слов «Родная земля! »). Однако можно однозначно определить направление — гражданская лирика: лирический герой отражает своё отношение к общественным событиям.

Произведение написано разностопным анапестом (чередование трёхстопного и четырехстопного).

Средства выразительности

Это произведение поэта наполнено выразительными средствами. Так, Некрасов использовал такие приемы:

  • Метонимия – “город, одержимый холопским недугом”.
  • Эпитеты – “заветные двери“, “пышный подъезд”, “загорелые лица и руки”, армячишко худой”.
  • Метафоры – “не страшат тебя громы небесные, а земные ты держишь в руках“.
  • Ирония – “дорогой и любимой семьи (ждущей смерти твоей с нетерпением)“.

Кроме того, поэт также создает яркие образы, пользуясь для описания бурлаков сравнением (“стон песней зовется“, то есть песня как стон). В стихотворении также есть антитеза: образы крестьян, некрасивых, измученных, в самодельных лаптях противопоставляется образу вельможи, который сладко спит и вкусно ест, проводя свою жизнь в праздности.

Основная идея

Главная мысль стихотворения – невозможность крестьян добиться счастливой жизни при социальном неравенстве. Они находятся в сильной зависимости от вышестоящих людей, не способны что-то предпринять для собственного спасения. Простой труженик терпит жестокость, угнетение, несправедливое отношение, а паразит на теле страны, очередной господин, тратит народное достояние на шикарные и праздные будни. Автора возмущает, что все это видят, но никто ничего не делает. Поэтому он решается донести правду до высших слоев общества, показав, что такое отношение к простым людям ведет страну в пропасть.

Смысл некрасовской антитезы прост и нагляден: пока труженики безуспешно борются за свои законные права, их угнетатели, бесполезные и бессовестные, гробят страну расточительством и своей ленью. Поощряя подобное расслоение общества, человек становится врагом своей страны.

Источник

Брюсов В. Я.: Н. А. Некрасов как поэт города

Поэзия — консервативна. Внимательное исследование показывает, как многим каждый поэт бывает обязан своим предшественникам. Едва ли не три четверти своих тем, образов, выражений поэт заимствует у тех, кто писал до него. Только исключительные таланты, — и то не во всех своих произведениях, — решаются выступать на новые пути, касаться тем, не затронутых в поэзии ранее, искать еще не использованных выражений, сравнений, образов. Вот почему так медленно свершалось вступление в поэзию Города, — того города, который был создан XIX веком, — бесконечного скопления каменных громад, с бессчетным населением, с резкими контрастами предельной роскоши и крайней нищеты, с кипучей, своеобразной жизнью. Поэтам, подчинявшимся образцам прошлого, долго казалось, что в современном городе нет «красоты», что ручейки, пригорки, сад в лунном свете или скалы под бурным небом, шумные потоки, изменчивые облики моря — «поэтичнее».

Еще в 90-х годах Д. Мережковский писал у нас:

Нет, право, в современных городах,
В театрах, фабриках, в толпе столичной,
В шестиэтажных пасмурных домах
И даже в серых, дымных небесах,
Есть многое, что так же поэтично,
Как волны, степь и груды диких скал, —
Романтиков обычный арсенал.

Эти стихи были написаны, когда Бодлер из «поэта для немногих» уже стал общим достоянием, когда уже были опубликованы лучшие поэмы Э. Верхарна, этого величайшего из поэтов современности. Но Д. Мережковский был прав: не только у нас, всегда отстающих от западной культуры на несколько десятилетий (а в иных областях и столетий), но и в Европе, — лишь в самом конце 90-х годов современный город занял свое место в поэзии. Только поколение поэтов конца 90-х и 900-х годов уверилось в том, что им, городским жителям, должно искать вдохновений во вседневно окружающей их действительности, в «шестиэтажных пасмурных домах», в «серых, дымных небесах», а не в прелести той сельской природы, которую они видят мельком, живя летом на дачах, или сквозь окно вагона.

Но то, что теперь сделалось доступно всем, что теперь «воспевают» и «перепевают» в тысячах стихов тысячи стихотворцев, давно уже останавливало внимание поэтов истинных, настоящих художников слова, которые не могли не претворять в поэзию то, что их окружало, что каждый день открывалось их глазам. У нас и на Западе все действительно выдающиеся поэты XIX века посвящали свои вдохновения и городу, его красоте и ужасу, его очарованию и противоречиям. Не говоря уже о Пушкине, этом единственном поэте «Петрополя», сложившем ему величественный гимн в своем «Медном всаднике», даже Тютчев, по преимуществу поэт природы, не мог не чувствовать красоты, разлитой

. Над беспокойным градом,
Над дворцами, над домами,
Шумным уличным движеньем,
С тускло-рдяным освещеньем
И безумными толпами.

Тем более не мог ее не чувствовать Некрасов, который едва ли не всю жизнь провел в городской обстановке и поездки которого на охоту все же были только временными отлучками городского жителя.

Действительно, с самых ранних до самых последних стихов Некрасова в его поэзии определенно чувствуется влияние города. Оно сказывается и в отдельных сравнениях, которые понятны и значительны лишь для современного горожанина (например: «Не так ли ты, продажная краса. » и т. д.), и в ряде отдельных штрихов, разбросанных даже по стихам, посвященным деревне, и в самом складе речи торопливой, острой, свойственной нашему веку. Но и непосредственно к городу Некрасов возвращался постоянно то с беспощадным реализмом бытописателя, то с внезапным порывом романтика, то с проклятием, то с гимном, но всегда с сознанием значения города, его величия в современной жизни. То художник-изобразитель, то поэт-обличитель, Некрасов упорно говорил нам и о городе, об его сумрачном влиянии, об его разнообразных, но всегда поражающих обликах.

Особенно примечательно, как в одном из своих, сравнительно ранних стихотворений (1856 г.) Некрасов определенно пытается спорить, полемизировать с певцом «Медного всадника». Некрасов соглашается с Пушкиным:

Как чудно город изукрашен!
Шпили его церквей и башен
Уходят в небо; пышны в нем
Театры, улицы, жилища
Счастливцев мира — и кругом
Необозримые кладбища.
С певцом твоих громад красивых,
Твоей ограды вековой,
Твоих солдат, коней ретивых
И всей потехи боевой,
Плененный лирой сладкострунной,
Не спорю я: прекрасен ты
В безмолвьи полночи безлунной,
В движеньи гордой суеты.

Но после этих стихов в картину, нарисованную Пушкиным, может быть, слишком светлыми красками, Некрасов старается внести поправки. Обращаясь к Петербургу, он напоминает ему:

Твой день больной, твой вечер мглистый,
Туманный, медленный рассвет.
утро, когда —
Нева волнуется, дома
Стоят, как крепости пустые.
даже городские похороны, за которыми —
Плетутся дряхлые кареты.

Этими поправками поэт как бы хочет сказать, что он видит в Петербурге и такое, пред чем Пушкин сознательно или бессознательно закрывал глаза. Но самой яркостью и верностью своих картин Некрасов уже сознается, что, как художнику, город был ему чем-то дорог, потому что художественно изобразить можно лишь то, что душе близко и дорого, как были, конечно, близки и дороги Шекспиру и Ричард III, и Макбет, и даже Яго. Через несколько строк поэт уже не может опять не восхищаться картиной города:

Туман осилив, наконец,
Одело солнце сетью чудной
Дворцы, и храмы, и мосты!

И вся эта поэтическая полемика с Пушкиным производит такое впечатление, что Некрасов, против воли, присоединяется к его восклицанию: «Люблю тебя, Петра творенье!»

Надо сказать, что и все стихи Некрасова о городе отмечены той же двойственностью. Как «гражданин», Некрасов видит его отрицательные стороны, почти клянет его; как «поэт» (берем его собственное разделение), чувствует своеобразную красоту города, невольно передает ее в точных, правдивых и вместе с тем — «художественных» снимках. Пусть Некрасов хотел быть критиком, пусть хотел выставить напоказ «гной ран современности», — все же «перлом создания» остаются те его стихи, в которых он зарисовывал жизнь современного ему Петербурга, с той же меткостью, с какой зарисована жизнь древнего Рима в сатирах Марциала. Можно ли забыть такие картины:

Невский полон: эстампы и книги,
Бриллианты из окон глядят.

Я бреду. Пальто, бурнусы, шляпки,
Смех мужчин и дам нарядных тряпки.
Экипажи, вывески, друзья.

И летит, соблазнительно лежа,
В щегольском экипаже в народ.

Огни зажигались вечерние,
Был ветер, и дождик мочил.

А в тех стихах, где «поэт» окончательно брал верх над «гражданином», вся городская жизнь озаряется причудливой, феерической красотой. Несмотря на все уверения поэта в противном, мы чувствуем эту красоту и в тумане, что распростерся —

Над дворцом и тюрьмой,
И над медным Петром, и над грозной Невой.
и в той Неве, —
Что гробницей громадной
В берегах освещенных лежит.

Наконец, и сам поэт оказывается принужден сознаться, что он находит в своем городе «самобытную красу»:

зимой
Словно весь посеребренный, пышен,
Петербург самобытной красой!
В серебре лошадиные гривы,
Шапки, бороды, брови людей,
И, как бабочек крылья, красивы
Ореолы вокруг фонарей!

Таким образом, красота городских туманов, уличных фонарей, ярко освещенных магазинных витрин, шумного и пестрого столичного движения, — все то, что любовно разрабатывают поэты наших дней, уже намечено в поэзии Некрасова. Но мы в наших цитатах далеко не исчерпали всего, что он говорит о городе, всех его картин и образов, подсказанных петербургской жизнью. Вспомним, например, и этот «дом — дворец роскошный, длинный, двухэтажный, с садом и решеткой», и призыв уходить «из подвалов сырых, полутемных, зловонных, дымящихся», и пар, ходивший от дыхания волнами «в комнате нашей, пустой и холодной», и то, как «у дома их стоял швейцар с огромной булавою». Вспомним еще описание «мутного, ветреного» дня:

Мы глядим на него через тусклую сеть,
Что, как слезы, струится по окнам домов,
От туманов сырых, от дождей и снегов!

Разве все это не обличает в Некрасове горожанина и поэта города, зорко всмотревшегося во все многообразие его жизни, в его пышность и в его убогость? Конечно, городскими впечатлениями навеяны и такие образы:

Пышна в разливе гордая река,
Плывут суда, колеблясь величаво.

И есть уже предвосхищение верхарновской поэзии в описании того, как —

сплошными огнями горят
Красных фабрик громадные стены,
Окаймляя столицу кругом.

Особенная острота есть в стихах Некрасова, посвященных описанию похорон, — похорон, по самому своему существу «городских». В этих стихах беспощадный реализм Некрасова достигает едва ли не своего высшего напряжения. Вспомним:

По танцующим жердочкам прямо
Мы направились с гробом туда;
Наконец, вот и свежая яма,
И уж в ней по колено вода!
В эту яму мы гроб опустили,
Жидкой грязью его завалили, —
И конец!

Жуткая картина, трагизм которой вполне понятен только жителю города, в котором всегдашнее величие смерти сталкивается с пошлостью и суетой торопливой жизни, в котором нет мира и тишины сельских кладбищ, с их старыми ивами и далью открывающихся за их ветвями полей.

Никто не будет оспаривать признания самого поэта, который говорил, определяя свое значение: «Я призван был воспеть твои страданья, терпеньем изумляющий народ!» Но подлинный художник не в силах подчинить своего дара даже самому себе. Поэт всегда — то эхо, с которым его сравнивал Пушкин, «на всякий звук» родящее «свой отклик». Некрасов был бы не поэтом, а доктринером, если бы он принуждал себя писать исключительно о «народе», если бы он закрывал глаза пред той жизнью, которая шумно кипела вокруг него и в суете которой он сам проводил большую часть своего времени. Некрасов заплатил щедрую дань городу, запечатлев в своих стихах образ современного ему Петербурга, зарисовав те типы и те сцены, которые видел ежедневно, изобразив и его блеск, и его мрак. Он сделал это не как фотограф, снимающий на своих пластинках все, что «подвертывается» под аппарат, но как художник-горожанин, сам живущий одной жизнью с современным городом, глубоко понявший его жуткое, магнетическое очарование. После Пушкина Достоевский и Некрасов — первые у нас поэты города, не побоявшиеся и сумевшие обратить в художественные создания то, что предшествовавшему поколению «романтиков» казалось «непоэтичным». Это значение Некрасова не должно быть забыто в общей оценке его творчества.

Впервые опубликовано: «Русские ведомости», 1912, 25 декабря.

Источник



Пышна в разливе гордая река анализ

ПОСЛЕДНИЕ ЭЛЕГИИН.А. Некрасов (анализ поэтического текста)

Душа мрачна, мечты мои унылы,
Грядущее рисуется темно,
Привычки, прежде милые, постылы,
И горек дым сигары. Решено!
Не ты горька, любимая подруга
Ночных трудов и одиноких дум —
Мой жребий горек. Жадного недуга
Я не избег. Еще мой светел ум,
Еще в надежде глупой и послушной
Не ищет он отрады малодушной,
Я вижу все… А рано смерть идет,
И жизни жаль мучительно. Я молод,
Теперь поменьше мелочных забот,
И реже в дверь мою стучится голод:
Теперь бы мог я сделать что-нибудь.
Но поздно. Я как путник безрассудный,
Пустившийся в далекий, долгий путь,
Не соразмерив сил с дорогой трудной:
Кругом все чуждо, негде отдохнуть,
Стоит он, бледный, средь большой дороги.
Никто его не призрел, не подвез:
Промчалась тройка, проскрипел обоз —
Все мимо, мимо. Подкосились ноги,
И он упал… Тогда к нему толпой
Сойдутся люди — смущены, унылы,
Почтят его ненужною слезой
И подвезут охотно — до могилы…

Читайте также:  Что является истоком реки нил

Я рано встал, не долги были сборы,
Я вышел в путь, чуть занялась заря;
Переходил я пропасти и горы.
Перетыкал я реки и моря;
Боролся я, один и безоружен,
С толпой врагов; не унывал в беде
И не роптал. Но стал мне отдых нужен
И не нашел приюта я нигде!
Не раз, упав лицом в сырую землю,
С отчаяньем, голодный, я твердил:
«По силам ли, о боже! труд подъемлю?»
И снова шел, собрав остаток сил.
Все ближе и знакомее дорога,
И пройдено все трудное в пути!
Главы церквей сияют впереди —
Не далеко до отчего порога!
Насмешливо сгибаясь и кряхтя
Под тяжестью сумы своей дырявой,
Голодный труд, попутчик мой лукавой,
Уж прочь идет: теперь нам ровный путь.
Вперед, вперед! Но изменили силы —
Очнулся я на рубеже могилы…

И некому и нечем помянуть!
Настанет утро — солнышко осветит
Бездушный труп: все будет решено!
И в целом мире сердце лишь одно —
И то едва ли — смерть мою заметит…

Стихотворный цикл из трех элегий во многом характерен для поэтики Некрасова.

Непосредственное читательское восприятие стиля Некрасова неразрывно связано с ощущением простоты, разговорности, «прозаичности». Подобная читательская репутация, закрепившаяся за творчеством поэта в сознании многих поколений, не может быть случайной — она отражает сознательную авторскую установку, стремление поэта выработать стиль, который воспринимался бы как непосредственный, сохраняющий живые интонации разговорной речи.

Успех, с которым Некрасов решил задачу, породил иллюзорное представление о «непостроенности», художественной аморфности его текстов. Происходило характерное смешение: прозаическая, разговорная речь, ее бытовые интонации были для Некрасова объектом изображения — из этого часто делали наивный вывод, что Некрасов якобы непосредственно переносил в поэзию реальную речь в ее разговорных формах. На самом деле, стиль Некрасова отличался большой сложностью. Кажущаяся простота возникала как определенный художественный эффект и не имела ничего общего с элементарной аморфностью текста. «Последние элегии» удобны для наблюдений над организацией стилистического уровня текста. Именно этим аспектом мы и ограничим наше рассмотрение.

Еще в 1922 г. Б. М. Эйхенбаум указал на наличие в поэтике Некрасова сознательного неприятия норм «высокой» поэзии предшествующего периода: «Часто Некрасов прямо демонстрирует свой метод отступления, контрастно противопоставляя системе старых поэтических штампов свои “грубые“ слова или подчеркивая прозаичность своих сюжетов и образов» 1 . Еще раньше Ю. Н. Тынянов установил связь, существующую между ритмико-синтаксическими формами Жуковского, Пушкина и Лермонтова, с одной стороны, Некрасова — с другой 2 . В дальнейшем вопрос этот привлекал К. Шимкевича, В. В. Гиппиуса, К. И. Чуковского 3 .

Работы этих исследователей выявили структурную сложность стиля Некрасова. Поэзия Некрасова рассчитана на читателя, живо ощущавшего поэтические нормы «романтического», пушкинского и послепушкинского стилей, на фоне которых делаются эстетически активными стилистические пласты, до Некрасова не включавшиеся в поэзию.

При этом следует оговорить, что в научной литературе часто подчеркивается пародийный, разоблачительный характер включений романтических штампов (иногда в виде прямых цитат) в некрасовский текст. Однако не следует забывать, что пародия и прямая дискредитация «поэтического» слова представляют лишь предельный случай отношения «поэзии» и «прозы» внутри некрасовского стиля; возможны и иные их соотношения. Постоянным и основным является другое: наличие внутри единой стилистической системы двух различных подструктур и эффект их соотнесенности. А для того, чтобы этот эффект был стилистически значим, нужно, чтобы каждая из этих подсистем была активной, живой в сознании читателя, непосредственно переживалась как эстетически ценная. Читатель, утративший восприятие поэзии русской романтической школы начала XIX в. как художественной ценности, не воспримет и новаторства Некрасова. Поэтому стиль Некрасова не только «пародирует», «разоблачает» или иным способом дискредитирует предшествующую поэтическую традицию, но и постоянно апеллирует к ней, напоминает о ее нормах, воссоздает новые художественные ценности в ее системе. Наличие двух несовместимых систем, каждая из которых внутри себя вполне органична, и их, вопреки всему, совмещение в различных стилистико-семантических отношениях составляют специфику стилевой структуры Некрасова.

«Последние элегии» представляют собой три формально самостоятельных стихотворения, по сути дела, посвященных одной теме: смерти поэта в момент, когда он уже преодолел тяготы голодной и одинокой юности и равнодушия толпы. Единство ритмико-синтаксического строя этих произведений и общность стилистического решения также (вместе с общим заглавием и единством цифровой нумерации) закрепляют представление о цикле как едином тексте. Рассмотрим сначала каждую элегию в отдельности.

Первая элегия распадается на две части в отношении к принципам семантической организации: до середины шестнадцатого стиха идет прямое описание душевного состояния автора, причем слова употребляются почти исключительно в их прямом (общеязыковом) смысле. Со слов: «Я как путник безрассудный…» — текст представляет собой развернутое сравнение, каждый из элементов которого имеет два значения: общеязыковое, свойственное данной лексеме, и второе — контекстно-поэтическое.

Подобное противопоставление привычно настраивает читателя на ожидание определенных стилистических средств: аллегорическая картина «жизнь — путь», принадлежащая к наиболее традиционным литературным образам, настраивает на ожидание «литературности», а описание переживаний поэта в этом отношении нейтрально — оно оставляет автору свободу выбора и может решаться как условно-поэтическими, так и «прозаическими» средствами. При этом на фоне заданного «поэтизма» второй части такая свобода уже воспринимается как некоторая упрощенность художественной системы.

Однако ожидание не реализуется. Вторая часть, в свою очередь, делится на три по-разному организованных в лексико-семантическом отношении отрезка. Первый содержит образы пути, выраженные такими лексическими средствами, которые утверждают в сознании читателя инерцию литературно-аллегорического его восприятия. Это — фразеологизм, широко встречающийся и в поэтической традиции XVIII–XIX вв., и в восходящей к библейской образности морально-аллегорической прозе. Второй отрезок включает в себя слова и фразеологизмы, окрашенные в отчетливо бытовые тона, связанные с представлениями о реальной русской, хорошо известной читателю дороге:

Установившаяся инерция стилистического ожидания нарушается бытовым характером картины и тем, что отдельные ее детали («промчалась тройка, проскрипел обоз») вообще лишены второго плана и не подлежат аллегорической дешифровке. Однако стоит читателю принять положение о том, что ожидание было ложным и текст не подлежит интерпретации в духе условно-литературной аллегории, как и это, второе, ожидание оказывается ложным, и текст возвращает его к первой стилистической инерции. Составляющий третий отрезок последний стих:

И подвезут охотно — до могилы… —

вводит образ пути, кончающегося могилой, то есть возвращает всю картину к семантике аллегории. При этом синтезируются условно-поэтическая лексика в духе первого отрезка («могила») и дорожно-бытовая — второго («подвезут охотно»). Таким образом, двуплановость семантики второй части текста создается в конфликтном построении, утверждающем в сознании читателя и определенные структуры ожидания и невыполнение этого ожидания. Этот закон распространяется и на всю вторую часть в целом: вместо ожидаемой условной аллегории здесь доминирует бытовая картина.

Зато первая часть, которая задана как антитеза «поэтической» второй, против всякого ожидания строится с самого начала как подчеркнутое нагнетание поэтических штампов: «душа мрачна» (ср.: «Душа моя мрачна» Лермонтова), «мечты унылы» (ср.: «Унылые мечтанья» Пушкина); «грядущее темно» — цитата из «Думы» Лермонтова, а «привычка милая» — из объяснения Онегина с Татьяной 4 .

Как видим, Некрасов начинает стихотворение целой цепью поэтических штампов, причем наиболее обнаженных, связанных со многими хорошо известными читателю текстами. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что цепь литературных штампов составлена из функционально разнородных звеньев. «Душа мрачна», «мечты унылы» создают определенную, полностью традиционную стилистическую инерцию. «Грядущее рисуется темно» выступает на этом фоне несколько более индивидуализированию: «грядущее иль пусто, иль темно» — не подразумевает какой-либо зрительной реализации метафоры. Добавка «рисуется» функционально меняет всю ее основу: грядущее, которое еле вырисовывается в темноте, подразумевает зрительную конкретизацию штампа и тем самым выводит его из ряда полностью автоматизированных фразеологизмов. «Привычки, прежде милые, постыли» — другой вид такой же деавтоматизации штампа. «Привычке милой не дал ходу» — в этом случае «привычка милая» — галантная замена «науки страсти нежной», неразложимый на лексемы фразеологизм. У Некрасова «привычки» означают «привычки», а «милые» — «милые». И это делает словосочетание одновременно и поэтическим штампом, и разрушением штампа. Весь ряд завершается «сигарой», которая уже решительно не может быть введена в цепь поэтизмов и как предмет, вещь, и как деталь внепоэтического мира (и бедность, и богатство могли быть предметом поэтизации — комфорт решительно располагался вне сферы искусства). То, что на одном конце цепочки расположены романтические штампы, а на другом «сигара» — деталь реального быта с определенным социальным признаком, раскрывает относительность самого принципа организации семантики вокруг оси «поэтизм — прозаизм».

Однако с этого места нацеленность семантической структуры меняется в противоположном направлении: сигара — любимая подруга ночных трудов и одиноких дум — горький жребий — жадный недуг. «Любимая подруга» отсылает читателя к пушкинским стихам:

Подруга думы праздной,
Чернильница моя…

Стихи эти были для эпохи Пушкина резким нарушением традиции, вводя быт поэта в категорию поэтического быта. Однако для некрасовской эпохи они уже сами стали стилистическим нормативом, с позиций которого «сигара» выглядела как еще не канонизированная деталь поэтического быта. Цепь завершается высоким поэтизмом, причем сопоставление «горек дым сигары» и «горек жребий» обнажает именно антитезу «поэтическое — бытовое».

Далее следуют пять центральных стихов, в которых поэтизмы и прозаизмы функционально уравнены. При этом в стихах:

Теперь поменьше мелочных забот,
И реже в дверь мою стучится голод —

общеязыковое содержание в определенном отношении совпадает (если их пересказать формулой: «Теперь нужда не препятствует серьезным занятиям», то в отношении к ней оба стиха выступят как синонимы, разными способами реализующие одну и ту же мысль). «Поэтический» и «прозаический» типы стиля выступают как два взаимосоотнесенных метода воссоздания некоторой реальности. При этом нельзя сказать, что «поэтический» выступает как объект пародии или разоблачения. Одна и та же реальность оказывается способной предстать и в облике житейской прозы, и как реальное содержание поэтических формул. Здесь пролегает коренное различие между поэтикой Некрасова и романтической традицией. Система поэтических выражений с точки зрения последней создавала особый мир, отделенный от каждодневной реальности и не переводимый на ее язык (всякий случай такого «перевода» порождал комический эффект). Для Некрасова поэтические и антипоэтические формулы — два облика одной реальности.

Отношение текста к реальности становится художественно отмеченным фактом. Но для этого такое отношение не должно быть автоматически заданным. Только в том случае, если данная художественная система допускает несколько типов семантических соотношений определенным образом построенного текста и отнесенной к нему внетекстовой реальности, это соотношение может быть художественно значимо. Привлекающий наше внимание текст интересен именно потому, что каждый из входящих в цикл отрывков реализует особую семантическую модель, а их взаимное соотнесение обнажает принципы семантической структуры. Поэтика Некрасова подразумевает множественность типов семантической структуры.

Все три анализируемых текста отнесены к одной и той же жизненной ситуации: в период создания цикла Некрасов был болен и считал свою болезнь смертельной. Для читателей, знавших Некрасова лично, текст, бесспорно, соотносился с фактами биографии автора. Для читателей, незнакомых с реальной биографией Некрасова, между личностью автора и поэтическим текстом создавался некоторый образ поэта-бедняка, сломленного трудами и лишениями и обреченного на преждевременную кончину. Образ этот лежал вне текстов, возникая частично на их основе, частично как обобщение многих биографий поэтов и литераторов-разночинцев и, может быть, собственной биографии читателя. Он мог выступать как опровержение традиционного романтического идеала гонимого поэта, но мог восприниматься и как его содержание. Этот внетекстовой конструкт личности поэта выступал как ключ к отдельным текстам 5 .

Вторая элегия тесно связана с первой и образом «жизнь — путь», и единством отнесенной к ним внетекстовой ситуации. Однако принцип семантической организации текста здесь иной: если стихотворение в целом рассчитано на отнесение к определенной конкретной ситуации, то этого нельзя сказать про сегменты его текста. Литературные штампы подобраны здесь таким образом, чтобы непосредственные зрительные их переживания читателем исключались. Они должны остаться подчеркнуто книжными оборотами, которые перекодируются, благодаря некоторой известной читателю культурной традиции, на определенную жизненную ситуацию, но не перекодируются на зримые образы, представляемые в языке данными лексемами. Всякая попытка представить автора с сигарой в руках, каким он изображен в предыдущем тексте, переходящим «пропасти и горы» или переплывающим «реки и моря» может создать лишь комический эффект. К. И. Чуковский, в связи с этой особенностью некрасовского стиля, писал: «Чтобы сказать, что в груди какого-нибудь человека находится трон, нужно отвлечься от реального значения этих слов…» 6 . В этом смысле существенно сопоставление второй и третьей элегий. Может показаться, что в стилистико-семантическом отношении они построены сходным образом: обе реализуют одну и ту же традиционную метафору «жизнь — путь», обе широко используют утвержденные литературным обиходом фразеологизмы, и обе отнесены к одной и той же жизненно-биографической ситуации. Однако расположение их рядом не случайно. Оба текста совсем не тавтологически повторяют друг друга: в то время как вторая элегия построена так, что слова в ней соотносятся с определенной синтагматической структурой стиля и с вне текста лежащей биографией поэта, третья элегия дает каждому слову еще одну соотнесенность — зрительный образ обозначаемого им предмета.

Традиционные, сознательно банальные знаки метафоризма (типа: «На флаге надпись: слава!») поддерживают в читателе ощущение условности всей картины. Но нагнетание зримых деталей, полностью отсутствующих во второй элегии, меняет самую природу метафоризма, обнажая один из важнейших элементов некрасовского стиля — создание особым образом организованного зримого ряда, который составляет второй ряд структуры, пролегая между уровнями текста и реальности. В этом смысле ни один из поэтов XIX в. (пожалуй, исключая Фета) не подходил так близко к поэтике кино и образного монтажа, как Некрасов. В таких стихотворениях, как «Утро», монтаж зрительных образов, представленных в разнообразии ракурсов и планов, обнажен — стихотворение построено по законам сценария кинематографа. Но создание подобного стиля могло быть осуществлено лишь в произведениях типа «Последних элегий» с их сложной соотнесенностью разных типов текстовых построений и внетекстовых структур различной глубины.

Чисто кинематографическим является принцип чередования планов. Так, в «Утре» перед нами развертывается ряд картин, которые образуют некоторый монтажный ряд, причем сменяется не только содержание, но и величина плана: «Даль, сокрытая синим туманом» — общий, «Мокрые, сонные галки, что сидят на вершине стога» — крупный план; «Из крепости грянули пушки! Наводненье столице грозит» — общий, «Дворник вора колотит — попался!» — средний, «Кто-то умер: на красной подушке Первой степени Анна лежит» — крупный план и т. д. То, что между текстом и реальностью в поэзии Некрасова возникает еще один ряд, напоминающий монтаж кинематографических образов, доказывается характерным примером: в лирике Некрасова, как и в кинематографе, величина плана воспринимается как коррелят метафоры (или метонимии) в словесном ряду. Детали, поданные крупным планом, воспринимаются как особо значимые, символические или суггестивные, отнесенные не только к их непосредственному денотату (реальному предмету, обозначаемому этими словами). «Галки» или «орден на красной подушке» в словесном ряду не только не являются метафорами, но и, по принципу семантической организации, ничем не выделяются на общем фоне. Однако то, что вызываемые ими зрительные образы укрупнены (и, в силу контрастных чередований в ряду, это укрупнение заметно), придает им особую значимость, а то, что в зрительном ряду отдельные «кадры» обладают различной суггестивностью, создает дополнительные возможности для передачи значений.

«Последние элегии» с точки зрения структуры стиля — произведение экспериментальное. Создание «поэтического просторечия» не в результате простого отбрасывания отвергаемой традиции (в этом случае просторечие не могло бы стать эстетическим фактом), а путем включения ее как одного из элементов стиля и создания контрастных эффектов на основе соотношения прежде несовместимых структур — таков был путь Некрасова.

Такой путь был одновременно и путем всей последующей русской поэзии. Не уклонение от штампованных, традиционных, опошленных стилистических форм, а смелое их использование как контрастного фона, причем не только с целью насмешки или пародии. Для романтизма пошлое и поэтическое исключали друг друга. Некрасовский стиль раскрывал пошлость поэтических штампов, но не отбрасывал их после этого, обнаруживая поэтическое в пошлом. Именно эта сторона стиля Некрасова будет в дальнейшем существенна для Блока.

«Последние элегии» вызвали известную пародию Добролюбова («Презрев людей и мир и помолившись богу…»). Однако Добролюбов, хотя, пародируя, и обнажал самые основы стиля Некрасова (в частности, обилие поэтических штампов), конечно, имел в виду сюжет стихотворения. Его не удовлетворяла поэтизация усталости, мысль о безнадежности и бесцельности жизненной борьбы. Тем более интересно обнаружить воздействие структуры некрасовского стиля на поэтическую систему лирики Добролюбова.

Сошлемся лишь на один пример. Стихотворение «Пускай умру — печали мало…» воспринимается как непосредственное выражение горьких размышлений Добролюбова накануне смерти. Простота, непосредственность, «нелитературность» стихотворения в первую очередь бросаются в глаза читателю. Однако при ближайшем рассмотрении в стихотворении легко выделить два контрастных стилистических пласта: 1) фразеологизмы и штампы отчетливо литературного происхождения («ум больной», «холодный труп», «горячие слезы», «бескорыстные друзья», «могильная земля», «гробовая доска», «отрадно улыбнулся», «жадно желать»); характерно, что признак штампованности приписывается не только определенным лексемам и фразеологизмам, но и некоторым грамматико-синтаксическим структурам, так, например, сочетание «существительное — эпитет» в тексте Добролюбова может быть только штампом.

2) Обороты, воспринимавшиеся в эпоху Добролюбова как «антипоэтизмы» («печали мало», «разыграть шутку», «глупое усердье»). Сюда же следует отнести конкретно-вещественную лексику, нарочито очищенную от «знаковости» (принести цветы на гроб глупо, потому что это знак, а люди нуждаются — живые — в вещах, а мертвые — ни в чем). Ср. также «предмет любви» — фразеологизм, из области поэтизмов уже в пушкинскую эпоху перешедший в разряд «галантного стиля» мещанского круга (ср. в «Метели»: «Предмет, избранный ею, был бедный армейский прапорщик» — стилистическое совмещение точек зрения автора и героини: «прапорщик — предмет»). В добролюбовский текст «предмет любви» входит уже не как поэтизм, а как ироническая отсылка к разговорному языку определенного — не высокого — круга.

Различные соотношения этих стилистических пластов образуют ткань стихотворения. Так, например, строфа:

Боюсь, чтоб над холодным трупом
Не пролилось горячих слез,
Чтоб кто-нибудь в усердье глупом
На гроб цветов мне не принес —

содержит не только развитие некоторой мысли («боюсь, чтобы над моей могилой не было слез, чтобы кто-нибудь не принес цветов»), но и является соединением двух способов выражения мысли. С точки зрения общеязыкового содержания здесь соединены в одну цепочку две различные мысли (боязнь слез + боязнь цветов), способ их выражения не активизируется. Однако стоит сформулировать мысль более обще («боязнь ненужных мертвому знаков внимания»), как строфа разобьется на две параллельно-синонимические половины. Активизируется способ выражения мысли. В первых двух стихах обнажится не только нагнетание поэтической лексики, но и риторическая антитеза: «холодное тело — горячие слезы». Во второй части строфы нарочитая разговорность и аморфность выступают на этом фоне как структурно активный факт. Попутно следует отметить, что «в усердье глупом» — видимо, перефразировка «в надежде глупой» из «Последних элегий». Это интересно: то, что в тексте выполняет функцию «антилитературы», оказывается цитатой, но из другого типа источников. Влияние некрасовского принципа здесь очевидно.

Таким образом, анализ даже на одном лексико-семантическом уровне дает определенную характеристику стиля и позволяет наметить вехи традиционной преемственности.

1 Эйхенбаум Б. Сквозь литературу: Сб. статей. Л., 1924. С. 246.

2 Тынянов Ю. Стиховые формы Некрасова // Летопись дома литераторов. Пг., 1921. № 4 (ср.: Тынянов Ю. Архаисты и новаторы. Л., 1929. С. 399–411).

3 См.: Шимкевич К. Пушкин и Некрасов // Пушкин в мировой литературе. Л., 1926; Гиппиус В. В. Некрасов в истории русской поэзии XIX века // Гиппиус В. В. От Пушкина до Блока. М.; Л.. 1966; Чуковский К.Мастерство Некрасова. 4-е изд. М., 1962.

4 В свою очередь, «привычка милая» у Пушкина имеет отчетливо литературный и цитатный характер. А. Ахматова отметила что это — перевод выражения из «Адольфа» Констана (см.: Ахматова А. А. «Адольф» Бенжамена Констана в творчестве Пушкина // Пушкин: Временник пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. Т. 1. С. 109). Сам Пушкин указал на иной источник. В «Метели» он вложил в уста Бурмина слова: «Я поступил неосторожно, предаваясь милой привычке видеть и слышать вас ежедневно», — и заметил, что при этих словах Марья Гавриловна «вспомнила первое письмо St.-Preux», то есть «Новую Элоизу» Руссо. Л. Н. Штильман не нашел соответствующей цитаты в романе Руссо, но, обнаружив упоминание привычки и ее опасностей для влюбленных в XVIII письме романа Руссо, заключил: «Вероятнее всего, что у Пушкина мы имеем дело с реминисценцией из романа Констана и что цитированные строки из этого романа, в свою очередь, восходят к “Новой Элоизе”» (Штильман Л. Н. Проблемы литературных жанров и традиций в «Евгении Онегине» Пушкина // American Contributions to the Fourth International Congress of Slavists. Mouton’s-Gravenhage, 1958). Думается, что дело все же проще: Пушкин просто ошибся. Но как раз характер ошибки наиболее интересен: он забыл, что это цитата из «Адольфа», но не забыл, что это цитата. Действительно, здесь не так важен источник, как то, что текст выполняет функцию чужого — книжного — слова.

5 См.: Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. М., 1965.

6 Чуковский К. Мастерство Некрасова. 4-е изд. М., 1952. С. 225.

Источник

Adblock
detector