Меню

Сторона наша вся то в озерах

«Холодный ветер пробирал до костей».

Далекое плато Путорана, или, как называли его эвенки, «пэтэрэ» — «покрытое облаками», давно известно своей труднодоступностью. Его красоту и уникальность прославили арктические ветра, плотные туманы, бесчисленные озера и водопады. Здесь, на перекрестке природных зон, граничат полярная тундра и тайга, проходит свой ежегодный путь миграции крупнейшая в Евразии популяция диких северных оленей, растут реликтовые растения, появившиеся на Земле несколько тысяч лет назад, и сохраняются исчезающие виды снежного барана и орлана-белохвоста. Озера массива образуют второй по величине резервуар пресной воды в России после Байкала. Корреспондентка «Ленты.ру» побывала в краю радужных каньонов с рюкзаком на плечах и рассказала о своих испытаниях.

Солнце уже спряталось за гору, и начинало понемногу темнеть — густоту темноте добавляли плотные облака, которые серым одеялом сползали с вершин, растягиваясь над озером Лама. До середины августа здесь белые ночи, но тем не менее всем хотелось быстрее найти место первой стоянки. Мы попрощались с капитаном катера, тем самым оборвав последнюю ниточку, соединявшую нас с цивилизацией, — 12 дней похода в абсолютно безлюдных и глухих местах. Малозаметная тропинка неподалеку от устья реки Хойси вела от заваленного плавником берега вглубь тайги — небольшой подъем в гору после расслабленного и усыпляющего шестичасового перехода на катере по озеру дался очень нелегко. Свой тяжеленный рюкзак, который был мне абсолютно не по размеру, я возненавидела с первого же дня.

От вида величаво расступающихся передо мной каменных черепах в душе поселялся легкий страх перед этим местом. Настоящий затерянный мир, территория тысячи водопадов и озер на самой границе с Арктикой, чье ледяное дыхание выжигает все живое, что не успело приспособиться к суровому климату. Было что-то чудовищно красивое в этом пейзаже Ламы, со всех сторон окруженной столовыми горами, это чувство не удалось уместить ни в фотографии, ни в строки записной книжки. Оно сидело внутри меня и в то же время было почти осязаемо — пронизывающий холодный ветер пробирал до костей.

Утром северная тайга оглашалась дружным щебетанием птиц, но днем в темнохвойном лесу не было ни малейшего движения. Мрачная завеса зелени дышала холодом и неприступностью. Пронзительный комариный фальцет звенел в ушах — эти кровопийцы постоянно залетали в нос и рот и садились на руки и шею целыми стаями. Фортуна явно сопутствовала нам, подарив девять дней ясной и теплой погоды. Солнце, Хойси, сверкающими зигзагами уходящая в Ламу, пламя крошечных шишек лиственниц, будто на бутоны роз, утопающие в ярко-зеленых иголках, — эмоции переполняли меня.

Мы двигались друг за другом, и очень неторопливо. Все шли молча, сберегая дыхание для ходьбы. Прижатая весом своего рюкзака, я ползла через густой ковер голубики, отказываясь сдаваться. Каждый мой следующий шаг проваливался в мягкий и глубокий ягель, изредка нога натыкалась на камень. За ботинки то и дело цеплялись ветки низких кустарников. Первые два дня я не видела ничего, кроме того, что было у меня под ногами.

Я думала только о том, как подталкивать себя вперед, — как преодолеть усталость и боли в мышцах, которые содержались в каждом моем движении. Наивысшим блаженством было расстегивать лямки рюкзака на привалах и позволять ему падать на землю — увесистый баул срывался со спины с такой силой, что чуть не выворачивал мне плечи.

Ориентироваться приходилось по распечатанным картам и изредка — по GPS. Обычно несколько мужчин кольцом обступали человека с плоскими цветными листами бумаги, на которых на самом деле умещалась небольшая часть огромного мира плато Путорана с его разломами и перевалами, тысячами водопадов, лесными полянами, которые после дождей превращались в непроходимые болота, долинами и горами. Авангард принимался решать, доверяться знаниям, проверенным в совершенно другой местности, или обманчивой интуиции, которая на самом деле и является обобщением опыта.

В некоторых случаях между участниками разгорался жаркий спор о выборе пути или способе его преодоления — если один предлагал продолжать идти вдоль реки, у другого обязательно находились аргументы в пользу не перелезать каменистые прижимы с веревками и двигаться через лес

На второй день пейзажи начали понемногу меняться. Лесная чаща редела — высокие стройные ели уступали свое место ольховнику и можжевельнику. Деревья становились все ниже, а потом и вовсе заменились кустарниками. Необъятная ширь тайги зажималась течением реки к предгорью и вытягивалась в длинные полоски — зеленый частокол обрамлял огромные столовые горы. Тем вечером мы разбивали лагерь у самого подножия скал — на камнях пустынной долины, которая была обрамлена со всех сторон кромками горного хребта, где господствовали только ветер и камень. Темная стенка высокого утеса, поднимавшаяся у нас за спиной, была совершенно неприступна, а самая ее верхняя часть — плоская шапка, образовывавшая плато, — казалось, загибалась по краям наружу.

Плато

Больше всего я переживала насчет дня восхождения: ведь с момента, как мы окажемся на плато, мы будем отрезаны от всякой помощи, словно улетим на другую планету. Я всматривалась в спокойные лица своих товарищей — сильных людей замечательного ума и чувства юмора, и не находила там и тени сомнений. Мне хотелось бы думать, что внешне я держалась с таким же спокойствием и уверенностью. Перед самым уходом из лагеря один из участников бросил в костер свои джинсы Calvin Klein и какие-то дорогие кеды — видимо, его тревожность доросла до такой степени, что он решил задобрить богов Путорана таким необычным способом, а заодно и избавиться от лишнего веса в рюкзаке.

И тем не менее на легкий подъем никто не рассчитывал. Хотя бы по той причине, что если бы он и существовал, то плато Путорана не было бы так отстранено от остального мира. Более того, здесь бы не появились такие противоречивые условия, создавшие уникальные рельефы местности, разнообразные ландшафты, реликтовую флору и изолированность редких и исчезающих видов животных. И все же мы были уверены, что на склонах существует место, доступное человеку с минимальным опытом альпиниста, — по крайней мере, рано или поздно, оно должно быть нами обнаружено.

Начало пути было каменистым и неровным, мои движения вперед давались с огромным трудом. Позади меня — несколько человек, неторопливо идущих в своем темпе, впереди — огромные насыпи раскрашенного лишайником курумника и ребристые скалы, закрывающие мне доступ к желанному плато. Сам подъем был длинным и монотонным — наверное, трудно представить себе занятие более однообразное и утомительное. Бесконечное перешагивание камней и балансирование на нестабильных глыбах — восхождение играло со мной в бесконечную игру. Добравшись до верха каменной стены, я снова не видела горизонта — он то и дело оказывался закрыт очередным выступом, грузной глыбой, нависающей над склоном.

Какое величие открывалось взору! Покатые громады столов базальта, разламывавшиеся у основания на большие валуны, длинной грядой уходили в синие воды ледниковых озер. Над нами — огромное синее небо, единственное цветное пятно в аскетично коричневом пейзаже. Пласты нерастаявшего с зимы снега застревали в расщелинах скал, ослепляя своей белизной. Повсюду были разбросаны небольшие лунки с маленькими озерами — вода в гигантских лужицах тоже всего лишь два месяца назад была глыбой снега, сейчас же о ее прошлом напоминают тонкие кромки льдин у берегов. Огибая синие кратеры, мы вышли на безграничное пространство плато.

Солнце палило нещадно. Поднимавшийся с ледяных равнин едкий ветер на время сдувал с нас разогретый воздух, обжигая наши лица. Мы продолжали идти по голой и угнетающе безжизненной долине. Мы радовались, что на какое-то время ушли комары, но взамен получили многочасовое скитание по каменистой пустыне. Спустя время мы увидели вдалеке гладь небольшого озера продолговатой формы, которое сверкало словно ртуть на контрасте коричнево-оранжевого рельефа. Позади него возвышались очертания другого плато, а за тем — обрыв следующего стола, и так далее, пока глаз не утыкался в синеватую дымку на самом горизонте.

Это место дышало торжественностью. Десятки безжизненных верхушек плато плавными пирамидальными утесами съезжали в озеро Собачье, которое огромным зеркалом отражало в себе небосвод. Дальние столы были в зеленовато-голубой дымке, все-таки растительность до последнего тянулась вверх к солнцу и окаймляла их отвесные подножия. У самых наших ног поднимался пологий каменистый склон, за которым следовал резкий обрыв вниз. И покуда хватало моей дальнозоркости и времени нашей стоянки на обед, волшебная панорама череды непрерывно перекрещивающихся и соединяющихся линий массивов очаровывала меня.

Каньоны, озера и водопады

Идти по плато было легче — немного похудевший рюкзак, пускай и со сломанной лямкой, которую я завязывала в двойной узел на поясе, поднимал мне настроение. Мучительные первые дни похода, проведенные в улиточном передвижении по курумнику, оправдались сторицей — теперь я буквально бежала по камням.

Я больше не думала, куда поставить ногу и не проверяла валун палкой на устойчивость — ступни сами становились в нужное место, в то время как я успевала смотреть по сторонам, болтать с попутчиками или делать небольшие остановки для фотографий. Буквально каждый валун здесь был изъеден лишайником — белесые, зеленоватые и даже рыжие проплешины отметили каждый кусочек путоранской земли.

Благодаря подъему плато возникшие разломы и трещины расширились под действием воды и льда, образовав разветвленную сеть водотоков. Горные купола разделяли глубокие озера, которые вдавались в базальтовые массивы. Их спокойное движение сочеталось со стремительным течением рек. Казалось, обрывы стали еще круче и были абсолютно неприступными. С их высот срывались мощными потоками водопады, которых было тут бесчисленное множество, разных по формам порогов и высоте.

Когда мы прошли к каньону истока реки Верхней Хихикаль, нам открылась невероятная панорама каменистых террас. Наверное, такое может только присниться — тишина, блики тонкой полоски воды, разрезающей себе дорогу в узком ущелье, и необъятная ширь северных территорий

Солнце уже собиралось закатиться за гору, опускаясь с каждой минутой все ниже и ниже к линии горизонта. Вечер был такой ясный и тихий, что долина, раскинувшая под нами свои недружелюбные каменистые почвы, была видна от края до края. Вытянутая по свой форме, ее поверхность шла под уклон к центру, где расположилось несколько больших озер, каждое около километра в окружности.

По берегам не было никакой растительности, не считая ярко-зеленой травы и мелкой россыпи невзрачных, но нежных тундровых цветов. Сквозь прозрачную воду выступали острые камни, хаотичная насыпь которых отливала золотом в мягких лучах солнца. Противоположный от стороны заката столовая гора, наступающая на озеро невысокой стеной, налилась розоватым светом и бросала на воду свое идеальное отражение. Натяжения глади ничего не нарушало — почти осязаемое безмолвие окружало со всех сторон.

Читайте также:  Озеро таймыр чем знаменито

Возвращение

Проснувшись намного раньше будильника, я почувствовала, как палатка зашуршала от порывов ветра, маленькие капельки дождя стали лупить по тенту. Белая ночь незаметно переходила в рассвет, и вместе с новым днем нарастала тревога. Погода испортилась, и надо было быстрее собирать лагерь и выдвигаться. Рискуя быть застигнутыми дождем врасплох, мы все же пошли последний раз взглянуть на панораму каньона. Взгляд тонул в сумасшедшем разгуле неба. Там, где раньше виднелась синяя гладь озера, была плотная завеса облака. Четкость очертания гор исчезала на глазах в молочной дымке, зловеще надвигающейся на нас. Тянуть не было смысла — мы спрятались за дождевиками и вновь зашагали по плато.

Сосредоточенное настроение ходового дня быстро вернулось ко мне. Время понеслось по ускоренному графику — поджимал дождь, грозящий вымочить нас до нитки. Тем временем мы преодолевали очередной крутой взлет к бесконечной череде террасных гор, нагнетающих мрак, чтобы потом свалиться в очередную озерную долину. Горы на горизонте, находящиеся за границей серого щита облаков, накрывшего плато, были в сизых тенях. Температура упала, и от холода путь казался еще более пустынным. Чтобы не замерзнуть, приходилось двигаться — если получалась остановка дольше десяти минут, пот мгновенно леденел под футболкой, бросая меня в дрожь.

Север вытягивает все соки жизни — сковывает бурные потоки воды льдом, замедляя ее ход, прибивает растительность к земле, заставляя ее ютиться в расщелинах камней, откуда ее не выбьют холодные порывы ветра. Но главное — север ополчается против воли человека, который верит в свой дерзкий замысел покорить безмолвные и чуждые ему территории.

Он угнетает нас непреложностью природных законов, давит безграничной мощью стихии, выжимает из души все ложное и напускное, оставляя с мыслью, что мы всего лишь пылинки в этом мире, след которых затеряется в бесконечном круговороте жизни на земле

Внизу было ровное зеленое море тайги, а мы сидели на ее границе, четко отмеченной низкорослыми кустарниками. Камни все больше обрастали лишайником, растворяясь под зыбью ягеля, и постепенно уступали место влажному разнотравью и голубичному ольховнику. Мы спускались с плато обратно в каньон, к бассейну реки Бунисяк — ее серая лента уползала на север, скрываясь за каменистыми косами и островками темных пятен леса.

После каньона шла лесистая тундра, где надо было быть еще осторожнее, так как курумник под мокрой мягкой подушкой мха был неразличим и можно было легко приложиться к земле. Тучи с плато стекли в долину и отдали ей всю влагу — полянки раскисли и превратились в болота, ручейки наполнились и разлились на бурные потоки, лесная чаща обрушивала на нас кубометры воды, стекающей с растительности в наши ботинки.

С заходом солнца резко становилось холодно, и каждый жался к костру — в последний раз мы разводили его перед подъемом на плато. Лица моих товарищей расцветали от горячего чая. Зажав двумя ладонями кружку, я тоже радовалась вечеру, но мне было жаль отсюда уходить, несмотря на холодную морось и неприветливость хмурого леса, в котором мы прятались по палаткам ночью.

По берегам Бунисяка было много смородины и малины — в тот день бесконечное обрывание этих кустов здорово задерживало темп группы, но никто не был в силах пройти мимо налитых сочных ягод. Прорывавшиеся сквозь облака лучи солнца избирательно бросали на горы яркие пятна света — то и дело в чудесном влажном небе появлялся и пропадал тонкий изгиб радуги.

Хранитель Путорана

Сбежав от непогоды обратно в озерную долину Ламы, мы еще не знали, что на плато Путорана уже наступила зима — буквально через несколько дней здесь выпадет первый снег. Идеальную погоду никогда не подгадать, лето умещается в короткие два месяца, а осень начинается уже в конце августа. Я пришла в себя, когда до базы оставалось меньше километра. Всего лишь четверо человек, включая меня, решили идти знакомиться к белому шаману на базу Бунисяк. Пробираясь к ней через туман, затекавший на берег с озера, я напрочь забыла про свою усталость — все мои мысли поглотили размышления о бане.

Олег, хозяин базы, показался мне суровым человеком, более близким к миру трав и животных, силам ветра и воды, чем к внешнему миру. В этом был весь он, своеобразный хранитель Путорана, знавший тундру наизусть, умевший охотиться, изучать неизвестные языки и проводить шаманские обряды.

Олег держал свою землю железной хваткой и вселял веру в завтрашний день — его скорее боялись, чем ненавидели. Истории про неуживчивый и упрямый нрав хозяина обрастали домыслами. На самом же деле его уважение и доверие требовалось заработать, как и он сам в свое время заслуживал дружбу с древнейшими народами севера — нганасанами и долганами

В своем доме Олег создал этнографический музей, в который вложил всю душу и двадцатилетние труды исследований: на трех этажах он уместил более тысячи экспонатов быта коренных жителей плато Путорана, и это была всего лишь малая часть, отражавшая традиции уникальной культуры. Хозяин любезно разместил нас в небольшом домике и пригласил в столовую, пообещав натопить нам баню. Прищурив глаза, он отвечал на наши вопросы с небольшой усмешкой, и все же ему было интересно с нами поговорить.

За ужином мы сидели в той же столовой, которая стала постепенно наполняться другими туристами, гулом телевизора, навешанными на крючки куртками, тарелками, по цепочке расходившимися из окошечка кухни, смехом и обрывками громких фраз на английском — атмосфера, напоминавшая что-то среднее между соседскими посиделками и студенческим общежитием. Новые лица привлекли внимание жителей базы — сначала нам пожелали приятного аппетита, потом вскользь спросили, откуда мы приехали, ну а в конце подняли в воздухе рюмку, приглашая нас таким образом выпить вместе.

Беглому пересказу наших приключений собравшиеся за столом внимали с неподдельным азартом. Кто-то вставлял громкие «ой», другие сыпали вопросами, касающимися преимущественно бытового комфорта в походе. Мы знали, что им понравится слушать про наши трудности и неудачи, которые им никогда не испытать, и специально повышали накал страстей — за что получали восхищенные взгляды. Что бы там ни было, люди всегда уважают смелость, удачливость и немного безрассудства. Получив все ответы, с лиц туристов все равно не сходила маска удивления.

Тусклый свет лампочки отбрасывал желтые грязные тени на развешанные на веревку вещи, жар от печки нагрел комнату и начал усыплять. Перед сном каждый из нас наверняка перебирал в памяти отрывки самых ярких событий последних ходовых дней. Мы думали о чем-то своем, о завтрашнем катере, о силе жажды приключений, которая заставляла нас рисковать, тревожиться и преодолевать себя, хотя можно было путешествовать спокойно и уютно…

Закрыв глаза, я представляла Путорана, этот удивительный мир грохочущих водопадов, террасных гор и висящих арок радуги после дождя — мои мысли быстро перемешались со сновидениями. Настоящая реальность находилась прямо за окном, но начинала как будто растворяться и превращаться в другое измерение. Воспоминания о путешествии снова стали для меня призрачными грезами об этом месте.

Источник

Мшары

К востоку от Боровых озер лежат громадные Мещёрские болота — «мшары», или «омшары». Это заросшие в течение тысячелетий озера. Они занимают площадь в триста тысяч гектаров. Когда стоишь среди такого болота, то по горизонту ясно виден бывший высокий берег озера — «материк» — с его густым сосновым лесом. Кое-где на мшарах видны песчаные бугры, поросшие сосняком и папоротником, — бывшие острова. Местные жители до сих пор так и зовут эти бугры «островами». На «островах» ночуют лоси.

Как-то в конце сентября мы шли мшарами к Поганому озеру. Озеро было таинственное. Бабы рассказывали, что по его берегам растут клюква величиной с орех и поганые грибы «чуть поболее телячьей головы». От этих грибов озеро и получило свое название. На Поганое озеро бабы ходить опасались — около него были какие-то «зеленущие трясины».

— Как ступишь ногой, — рассказывали бабы, — так вся земля под тобой ухнет, загудит, заколышется, как зыбка, ольха закачается, и вода ударит из-под лаптей, прыснет в лицо. Ей- богу! Прямо такие страсти — сказать невозможно. А самое озеро без дна, черное. Ежели какая молодая бабенка на него глянет — враз сомлеет.

— От страху. Так тебя страхом и дерет по спине, так и дерет. Мы как на Поганое озеро наткнемся, так бяжим от него, бяжим до первого острова, там только и отдышимся.

Бабы нас раззадорили, и мы решили обязательно дойти до Поганого озера. По пути мы заночевали на Черном озере. Всю ночь шумел по палатке дождь. Вода тихо ворчала в корнях. В дожде, в непроглядном мраке выли волки.

Черное озеро было налито вровень с берегами. Казалось, стоит подуть ветру или усилиться Дождю, и вода затопит мшары и нас вместе с палаткой и мы никогда не выйдем из этих низких, Угрюмых пустошей.

Всю ночь мшары дышали запахом мокрого мха, коры, черных коряг. К утру дождь прошел. Серое небо низко провисало над головой. От того, что облака почти касались верхушек берез, на земле было тихо и тепло. Слой облаков был очень тонок — сквозь него просвечивало солнце.

Мы свернули палатку, взвалили на себя рюкзаки и пошли. Идти было трудно. Прошлым летом по мшарам прошел низовой пожар. Корни берез и ольхи подгорели, деревья свалились, и мы каждую минуту должны были перелезать через большие завалы. Шли мы по кочкам, а между кочками, там, где кисла рыжая вода, торчали острые, как колья, корни берез. Их зовут в Мещёрском крае колками.

Мшары заросли сфагнумом, брусникой, гонобобелем, кукушкиным льном. Нога тонула в зеленых и серых мхах по самое колено.

За два часа мы прошли только два километра. Впереди показался «остров». Из последних сил, перелезая через завалы, изодранные и окровавленные, мы добрались до лесистого бугра и упали на теплую землю, в заросли ландышей. Ландыши уже созрели — меж широких листьев висели твердые оранжевые ягоды. Сквозь ветки сосен просвечивало бледное небо.

С нами был писатель Гайдар. Он обошел весь «остров». «Остров» был небольшой, со всех сторон его окружали мшары, только далеко на горизонте были видны еще два «острова».

Читайте также:  Озеро кадали бурятия карта

Гайдар закричал издали, засвистел. Мы нехотя встали, пошли к нему, и он показал нам на сырой земле, там, где «остров» переходил в мшары, громадные свежие следы лося. Лось, очевидно, шел большими скачками.

— Это его тропа на водопой, — сказал Гайдар.

Мы пошли по лосиному следу. У нас не было воды, хотелось пить. В ста шагах от «острова» следы привели нас к небольшому «окну» с чистой, холодной водой. Вода пахла йодоформом. Мы напились и вернулись обратно.

Гайдар пошел искать Поганое озеро. Оно лежало где-то рядом, но его, как и большинство озер во мшарах, было очень трудно найти. Озера окружены такими густыми зарослями и высокой травой, что можно пройти в нескольких шагах и не заметить воды.

Гайдар не взял компаса, сказал, что найдет обратную дорогу по солнцу, и ушел. Мы лежали на мху, слушали, как падают с веток старые сосновые шишки. Какой-то зверь глухо протрубил в дальних лесах.

Прошел час. Гайдар не возвращался. Но солнце было еще высоко, и мы не тревожились — Гайдар не мог не найти дорогу обратно.

Прошел второй час, третий. Небо над мшарами стало бесцветным; потом серая стена, похожая на дым, медленно наползла с востока. Низкие облака закрыли небо. Через несколько минут солнце исчезло. Только сухая мгла стлалась над мшарами.

Без компаса в такой мгле нельзя было найти дорогу. Мы вспомнили рассказы о том, как в бессолнечные дни люди кружили в мшарах на одном месте по нескольку суток.

Я влез на высокую сосну и стал кричать. Никто не отзывался. Потом очень далеко откликнулся чей-то голос. Я прислушался, и неприятный холод прошел по спине: в мшарах, как раз в той стороне, куда ушел Гайдар, уныло подвывали волки.

Что же делать? Ветер дул в ту сторону, куда ушел Гайдар. Можно было разжечь костер, дым потянуло бы в мшары, и Гайдар мог бы вернуться на «остров» по запаху дыма. Но этого нельзя было делать. Мы не условились об этом с Гайдаром. В болотах часто бывают пожары. Гайдар мог принять этот дым за приближение пожара и, вместо того чтобы идти к нам, начал бы уходить от нас, спасаясь от огня.

Пожары в высохших болотах — самое страшное, что можно испытать в этих краях. От них трудно спастись — огонь идет очень быстро. Да и куда уйдешь, когда до горизонта лежат сухие, как порох, мхи, и спастись можно, да и то не наверняка, только на «острове» — огонь почему- то обходит иногда лесистые «острова».

Мы кричали все сразу, но нам отвечали только волки. Тогда один из нас ушел с компасом в мшары — туда, где исчез Гайдар.

Спускались сумерки. Вороны летали над «островом» и каркали испуганно и зловеще.

Мы кричали отчаянно, потом все же разожгли костер — быстро темнело, — и теперь Гайдар мог выйти на огонь костра.

Но в ответ на наши крики не было слышно никакого человеческого голоса, и только в глухие сумерки где-то около второго «острова» вдруг загудел и закрякал, как утка, рожок автомобиля. Это было нелепо и дико — откуда мог появиться автомобиль в болотах, где с трудом проходил человек?

Автомобиль явно приближался. Он гудел настойчиво, а через полчаса мы услышали треск в завалах, автомобиль крякнул в последний раз где-то совсем рядом, и из мшар вылез улыбающийся, мокрый, измученный Гайдар, а за ним и наш товарищ, — тот, что ушел с компасом.

Оказывается, Гайдар слышал наши крики и все время отвечал, но ветер дул в его сторону и отгонял голос. Потом Гайдару надоело кричать, и он начал крякать — подражать автомобилю.

До Поганого озера Гайдар не дошел. Ему встретилась одинокая сосна, он влез на нее и увидел вдали это озеро. Гайдар поглядел на него, выругался, слез и пошел обратно.

— Почему? — спросили мы его.

— Очень страшное озеро, — ответил он. — Ну его к черту!

Он рассказал, что даже издали видно, какая черная, будто смола, вода в Поганом озере. Редкие больные сосны стоят по берегам, наклонившись над водой, готовые упасть от первого же порыва ветра. Несколько сосен уже упало в воду. Вокруг озера, должно быть, непроходимые трясины.

Темнело быстро, по-осеннему. Мы не остались ночевать на «острове», а пошли мшарами в сторону «материка» — лесистого берега болота. Идти в темноте по завалам было невыносимо трудно. Каждые десять минут мы проверяли направление по фосфорному компасу и только к полночи выбрались на твердую землю, в леса наткнулись на заброшенную дорогу и поздней ночью дошли по ней к озеру Сегден, где жил наш общий приятель Кузьма Зотов, кроткий, больной человек, рыбак и колхозник.

Я рассказал всю эту историю, в которой нет ничего особенного, только затем, чтобы дать хотя бы отдаленное понятие о том, что представляют собой Мещёрские болота — мшары.

На некоторых мшарах (на Красном болоте и на болоте Пильном) уже началась добыча торфа. Торф здесь старый, мощный, его хватит на сотни лет.

Да, но надо окончить рассказ о Поганом озере. На следующее лето мы все же дошли до этого озера. Берега у него были плавучие — не привычные твердые берега, а густое сплетение белокрыльника, багульника, трав, корней и мхов. Берега качались под ногами, как гамак. Под тощей травой стояла бездонная вода. Шест легко пробивал плавучий берег и уходил в трясину. При каждом шаге фонтаны теплой воды били из-под ног. Останавливаться было нельзя: ноги засасывало и следы наливались водой.

Вода в озере была черная. Со дна пузырями поднимался болотный газ.

Мы удили в этом озере окуней. Мы привязывали длинные лески к кустам багульника или к деревцам молодой ольхи, а сами сидели на поваленных соснах и курили, пока куст багульника не начинал рваться и шуметь или не сгибалось и трещало деревцо ольхи. Тогда мы лениво подымались, тащили за леску и выволакивали на берег жирных черных окуней. Чтобы они не уснули, мы клали их в свои следы, в глубокие ямы, налитые водой, и окуни били в воде хвостами, плескались, но уйти никуда не могли.

В полдень над озером собралась гроза. Она росла на глазах. Маленькое грозовое облако превратилось в зловещую тучу, похожую на наковальню. Она стояла на месте и не хотела уходить.

Молнии хлестали в мшары рядом с нами, и на душе у нас было неважно.

Больше на Поганое озеро мы не ходили, но все же заслужили у баб славу людей отпетых, готовых на все.

— Вовсе отчаянные мужчины, — говорили они нараспев. — Ну такие отчаянные, такие отчаянные, прямо слов нету!

Источник

МЕЩЕРСКАЯ СТОРОНА — ЛЕСА

МЕЩЕРСКАЯ СТОРОНА - ЛЕСА ПАУСТОВСКИЙ К.Г.

Мещёра — остаток лесного океана. Мещёрские леса величественны, как кафедральные соборы. Даже старый профессор, ничуть не склонный к поэзии, написал в исследовании о Мещёрском крае такие слова: «Здесь в могучих сосновых борах так светло, что на сотни шагов вглубь видно пролетающую птицу».

По сухим сосновым борам идешь, как по глубокому дорогому ковру,- на километры земля покрыта сухим, мягким мхом. В просветах между соснами косыми срезами лежит солнечный свет. Стаи птиц со свистом и легким шумом разлетаются в стороны.

В ветер леса шумят. Гул проходит по вершинам сосен, как волны. Одинокий самолет, плывущий на головокружительной высоте, кажется миноносцем, наблюдаемым со дна моря.

Простым глазом видны мощные воздушные токи. Они подымаются от земли к небу. Облака тают, стоя на месте. Сухое дыхание лесов и запах можжевельника, должно быть, доносятся и до самолетов.

Кроме сосновых лесов, мачтовых и корабельных, есть леса еловые, березовые и редкие пятна широколиственных лип, вязов и дубов. В дубовых перелесках нет дорог. Они непроезжи и опасны из-за муравьев. В знойный день пройти через дубовую заросль почти невозможно: через минуту все тело, от пяток до головы, покроют рыжие злые муравьи с сильными челюстями. В дубовых зарослях бродят безобидные медведи-муравьятники. Они расковыривают старые пни и слизывают муравьиные яйца.

Леса в Мещёре разбойничьи, глухие. Нет большего отдыха и наслаждения, чем идти весь день по этим лесам, по незнакомым дорогам к какому-нибудь дальнему озеру.

Путь в лесах — это километры тишины, безветрия. Это грибная прель, осторожное перепархивание птиц. Это липкие маслюки, облепленные хвоей, жесткая трава, холодные белые грибы, земляника, лиловые колокольчики на полянах, дрожь осиновых листьев, торжественный свет и, наконец, лесные сумерки, когда из мхов тянет сыростью и в траве горят светляки.

Закат тяжело пылает на кронах деревьев, золотит их старинной позолотой. Внизу, у подножия сосен, уже темно и глухо. Бесшумно летают и как будто заглядывают в лицо летучие мыши. Какой-то непонятный звои слышен в лесах — звучание вечера, догоревшего дня.

РЫБАКИ

А вечером блеснет наконец озеро, как черное, косо поставленное зеркало. Ночь уже стоит над ним и смотрит в его темную воду,- ночь, полная звезд. На западе еще тлеет заря, в зарослях волчьих ягод кричит выпь, и на мшарах бормочут и козятся журавли, обеспокоенные дымом костра.

Всю ночь огонь костра то разгорается, то гаснет. Листва берез висит не шелохнувшись. Роса стекает по белым стволам. И слышно, как где-то очень далеко — кажется, за краем земли — хрипло кричит старый петух в избе лесника.

В необыкновенной, никогда не слыханной тишине зарождается рассвет. Небо на востоке зеленеет. Голубым хрусталем загорается на заре Венера. Это лучшее время суток. Еще всё спит. Спит вода, спят кувшинки, спят, уткнувшись носами в коряги, рыбы, спят птицы, и только совы летают около костра медленно и бесшумно, как комья белого пуха.

Котелок сердится и бормочет на огне. Мы почему-то говорим шепотом — боимся спугнуть рассвет. С жестяным свистом проносятся тяжелые утки. Туман начинает клубиться над водой. Мы наваливаем в костер горы сучьев и смотрим, как подымается огромное белое солнце — солнце бесконечного летнего дня.

Так мы живем в палатке на лесных озерах по нескольку дней. Наши руки пахнут дымом и брусникой — этот запах не исчезает неделями. Мы спим по два часа в сутки и почти не знаем усталости. Должно быть, два-три часа сна в лесах стоят многих часов сна в духоте городских домов, в спертом воздухе асфальтовых улиц.

Читайте также:  Озеро плавно березинский заповедник

Однажды мы ночевали на Черном озере, в высоких зарослях, около большой кучи старого хвороста.

Мы взяли с собой резиновую надувную лодку и на рассвете выехали на ней за край прибрежных кувшинок — ловить рыбу. На дне озера толстым слоем лежали истлевшие листья, и в воде плавали коряги.

Внезапно у самого борта лодки вынырнула громадная горбатая спина черной рыбы с острым, как кухонный нож, спинным плавником. Рыба нырнула и прошла под резиновой лодкой. Лодка закачалась. Рыба вынырнула снова. Должно быть, это была гигантская щука. Она могла задеть резиновую лодку пером и распороть ее, как бритвой.

Волки

Я ударил веслом по воде. Рыба в ответ со страшной силой хлестнула хвостом и снова прошла под самой лодкой. Мы бросили удить и начали грести к берегу, к своему биваку. Рыба все время шла рядом с лодкой.

Мы въехали в прибрежные заросли кувшинок и готовились пристать, но в это время с берега раздалось визгливое тявканье и дрожащий, хватающий за сердце вой. Там, где мы спускали лодку, на берегу, на примятой траве стояла, поджав хвост, волчица с тремя волчатами и выла, подняв морду к небу. Она выла долго и скучно; волчата визжали и прятались за мать. Черная рыба снова прошла у самого борта и зацепила пером за весло.

Я бросил в волчицу тяжелым свинцовым грузилом. Она отскочила и рысцой побежала от берега. И мы увидели, как она пролезла вместе с волчатами в круглую нору в куче хвороста невдалеке от нашей палатки.

Мы высадились, подняли шум, выгнали волчицу из хвороста и перенесли бивак на другое место.

Черное озеро названо так по цвету воды. Вода в нем черная и прозрачная.

В Мещёре почти у всех озер вода разного цвета. Больше всего озер с черной водой. В иных озерах (например, в Черненьком) вода напоминает блестящую тушь. Трудно, не видя, представить себе этот насыщенный, густой цвет. И вместе с тем вода в этом озере, так же как и в Черном, совершенно прозрачная.

Этот цвет особенно хорош осенью, когда на черную воду слетают желтые и красные листья берез и осин. Они устилают воду так густо, что челн шуршит по листве и оставляет за собой блестящую черную дорогу.

Но этот цвет хорош и летом, когда белые лилии лежат на воде, как на необыкновенном стекле. Черная вода обладает великолепным свойством отражения: трудно отличить настоящие берега от отраженных, настоящие заросли — от их отражения в воде.

В Урженском озере вода фиолетовая, в Сегдене — желтоватая, в Великом озере — оловянного цвета, а в озерах за Прой — чуть синеватая. В луговых озерах летом вода прозрачная, а осенью приобретает зеленоватый морской цвет и даже запах морской воды.

Но большинство озер все же — черные. Старики говорят, что чернота вызвана тем, что дно озер устлано толстым слоем опавших листьев. Бурая листва дает темный настой. Но это не совсем верно. Цвет объясняется торфяным дном озер — чем старее торф, тем темнее вода.

Я упомянул о Мещёрских челнах. Они похожи на полинезийские пироги. Они выдолблены из одного куска дерева. Только на носу и на корме они склепаны коваными гвоздями с большими шляпками.

Челн очень узок, легок, поворотлив, на нем можно пройти по самым мелким протокам.

Выпь — болотная цапля.

Выпь — болотная цапля.

Мшары — сухие лесные болота.

Венера — здесь: название яркой звезды.

Паустовский К.Г. Мещерская сторона

Источник



Сторона наша вся то в озерах

Бестселлер - Мария Крюгер - Голубая бусинка - читать в ЛитВек

Бестселлер - Роберт Сесил Мартин - Чистая архитектура - читать в ЛитВек

Бестселлер - Роберт Сесил Мартин - Чистый Agile. Основы гибкости - читать в ЛитВек

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • . . .
  • последняя (36) »

На следующую осень дедушка обещает взять меня с собой на охоту в Остров да на Широкую. Это далеко. На ближние охоты он берёт меня часто. Я уже стрелять научился. А вот птиц подманивать к себе не умею. Дедушка говорит, что выучусь, раз желание есть.

Сторона наша лесная, речная да озёрная. Хоть день, хоть два иди — а лесам ни конца ни края. Тёмным островом окружили они нашу деревню и караулят. Человек в лесу — что иголка в стогу сена. Заблудись — никто не сыщет тебя, коли сам не выйдешь.

Ушла в лес тётка Дарья за лошадью и сгинула. Две недели всей деревней искали, да так и не нашли.

Ели да сосны вдвоём не обхватишь. С одной берёзы на десять пар лаптей берёсты сдирают. Осины без сучка и задоринки, чёлн выдолбят — четверых на воде подымает. Травы в лесу лошадей с головой скрывают. А зверя! А птицы! Кто знает лес да повадки дичи, без добычи домой не приходит.

В реках вода — на любой глубине дно видно, а в озёрах — что чай заварной крепкий, настоенная на кореньях да травах разных. Настоящая «живая вода», напьёшься — силы прибавляется.

Как-то дедушка заболел и послал меня за водой на Дальний ключ. Напился он этой ключевой воды — наутро здоровым встал.

Рыбы столько, что, когда в погожее утро расплещется, реки и озёра кипят.

В одном озере, недалеко от деревни, такая щука была, что житья от неё не стало. Всех гусей да уток поглотала. Собаки кругом озеро обегали, плыть боялись, потому как не одну из них тоже проглотила проклятая.

Семиху Кривого, когда он купался, так за ногу схватила, что еле вырвался. Всё лето, говорят, с палкой ходил — хромал на повреждённую ногу, да год заикался с перепугу. Рыболовные сети, как воробей паутину, разрывала. Несколько раз молебны служили, чтобы издохла, а она жила и жила да всё проказничала. Избавил от этой напасти всю деревню Фёдор Солдатов, мужик умный и смекалистый. Сковал он в кузнице стальной крюк, свил верёвку конопляную в два пальца толщиной и привязал крюк на эту верёвку. Вместо поплавка пятиведёрную бочку приладил. Наживил крюк самым большим гусем и поставил эту удочку в озере. Ночью попалась эта щука на Солдатову снасть. Пять мужиков в лодке целый день она таскала по озеру, но к вечеру умаялась, и её вытащили.

Какой величины была щука, я не видал, потому что, когда её выловили, меня не было ещё на белам свете, но позвонки этой щуки я видел, они в церкви на полу подле икон стояли. Когда церковный староста зажигал свечки на иконе, то становился на позвонок, как на стул…

Дедушка дома тоже без дела не сидит. То сбрую чинит, то ушаты или кадки делает, а то плетёт из берёсты корзины да лапти.

Как сейчас помню, он лапти плёл да так увлёкся своей работой, что весь день с места не сходил.

— Так ли плету, старая? — спрашивает бабушку дед, троя подошву с выворотом берёсты по краю лаптя.

— Так-то так, да носить-то как? — отвечает она.

— В этих лаптях хоть в Москву иди, а крепость какая — на век хватит!

Дед закрепил последнюю заплету, поставил лапти на стол и любуется своей работой.

— Носить-то как, спрашиваю я тебя! Из ума выжил, что ли? Ведь лапти-то на одну ногу сплёл.

— Ах ты, ведьма, ах ты, баба-яга! Нет чтобы толком сказать, всё сказками да прибаутками! Всю жизнь ты меня травишь! И когда этому конец будет?

Он бегал по избе и ругал ни в чём не повинную бабку.

Я лежал на печке, уткнувшись лицом в подушку и сдерживая себя от смеха, зная, что если дед услышит, то не миновать «берёзовой каши». Чем бы всё это кончилось, не знаю, на счастье, в это время к нам пришёл сосед Ефим Балалайка, или его ещё прозывают Ефим Весёлый. Правда, его приходу дед был не особенно рад, так как, увидев в окно, он сердито проворчал:

— Этого ещё несёт нелёгкая! Теперь растрезвонит по всей волости!

Но Ефим, войдя в избу, не обратил внимания на лапти, даже не глянул на пих. Наскоро перекрестившись, он сел на лавку — и к дедушке:

— Выручай, Макарушка, мочи больше нет.

— Что такое? — встревожился дедушка.

— Душу сжало, как калёными клещами кто-то схватил её, матушку, и никак не отпустит. Третьи сутки маюсь. Помогай.

Надо было посмотреть, с каким вниманием и серьёзностью отбирал дедушка нужную сушёную траву: и понюхает её и пожуёт. Потом изрезал её ножницами на мелкие кусочки, рассказал, как её настоять надо, когда и по скольку принимать.

— И вразумил же тебя господь бог, Макарушка, такой премудрости! — говорит растроганный Ефим.

— И тебя бог не обидел.

Дня через три, когда мы всей семьёй завтракали, мимо нашего дома пронеслась подвода, скрипя полозьями, и в избу через двойные замёрзшие рамы донёсся знакомый голос Весёлого:

— Эй, Савоська, грязный нос!

Дедушка заулыбался и с достоинством и радостью сказал:

— Выздоровел наш соловей.

— Что ему будет, взбалмошному! — проворчала бабушка.

Ещё помню, как дедушка Семиху Кривого от ревматизма лечил. Семиха Кривой — это тоже мужик из нашей деревни. Кривым его прозвали потому, что у него был только один глаз, второй глаз ему выколол вилами его старший брат во время драки.

Посадил дедушка Семиху, раздетого догола, в бочку, в которой льняные головки были запарены, и накрыл овчинным одеялом.

— Сиди и терпи, — сказал дедушка. — Срок выйдет — открою.

— Жарко, дышать нечем! — глухо слышится из-под одеяла.

— Терпи! — повелительно говорит дедушка.

— Ну, вот и обтерпелся…

Вдруг под одеялом забулькало, вода заплескалась. Дедушка стащил одеяло. Семиха сидел в бочке с опущенной в воду головой и пускал пузыри.

Вытащили больного из бочки и с трудом привели в чувство.

Отец сильно ругал дедушку и сказал, что больше не позволит ему заниматься лечением.

Помогло ли это лечение Семихе Кривому, не знаю, только больше он не приходил лечиться, а дедушка не вспоминал о нём.

Тяга к лечению больных у дедушки, наверное, ещё с детства. Он рассказывал, что, ещё когда в няньках жил и было тогда ему всего годов восемь, он ребёнка лечил, с которым нянчился, от бессонницы да от плача. Нажевал головок зелёного мака, завернул в тряпку и дал пососать. Ребёнок как уснул, так и спал двое суток, еле проснулся. Хозяева узнали об этом и выгнали

Источник

Adblock
detector