Меню

Тихая скромная речка огласилась фырканьем плеском криком

Однородные члены предложения (8 класс) Запятые при однородных членах предложения. Спишите, расставьте знаки препинания, начертите схемы. Вставьте пропущенные буквы. На ней было голубое платьице и ленты и цветы. Я же не только любовался но с восторже(н,нн)ым умилением смотрел на них. Работал я эти десять лет и день и ночь. Владимир отпер к_моды и ящики и занялся ра_бором бумаг покойного. Щедр на слова да скуп на дела. Меня радует не столько успех сколько отсутствие (не)успеха. Надо отметить что театральные контракты за границей чем выгодней тем ж_стче. Юра смотрел то на самолёт то на часы. Каждый день мы слышали рассказы о бандах Маруси или Махно или безымянных атаманах. Прекрасное содержание внешнего мира проявляется не только в законах звёздного неба но и в законах поэзии. Там в переулке всегда были глубокие сугробы и ухабы и розвальней много. Но всё (же) он выделялся среди студентов хотя и не стр_мился к этому. Я хорошо запомнил что на том уроке н_кто н_ только н_ Поинтовался но и н_ шевелился. Ступнями он ступал и вкривь и вкось и наступал бе_пр_станно на чужие ноги. Клубника у нас мелкая зато необыкнове(н,нн)о сладкая. Проез_ной билет даёт право на проезд как в трамвае так и в тро(л,лл)ейбусе. Обобщающие слова при однородных членах предложения. Спишите, расставьте знаки препинания, начертите схемы. Вставьте пропущенные буквы. Ещё ему казалось, будто всё вокруг и лес и долину и снежные глыбы гор он видит впервые. Его выг_вор широкое заг_релое лицо прич_ска наивный взгляд голубых гла_ всё обл_чало в нём деревенского жителя. (Не)смотря ни на какие отговорки, Дружина Андреевич принудил своего гостя отведать многочисле(н,нн)ых блюд студней разного рода жарких похлёбок кулебяк и буженины. Вова и я мы знали каждый час жизни Леонии. У покинутого стола находились трое Давенант Сногден и Ван-Конет. Всюду (в)верху и (в)низу пели жаворонки. Жирный чад горелого зерна пропитал всё насквозь и воздух и еду и одежду. Каждая мелочь разбитый цветочный горшок полузабытая фотография поблёскивающая в мусоре пуговица рассыпа(н,нн)ые фигурки шахмат всё напоминало о хозяевах. Питанием и лекарствами жилищем и одеждой светом и теплом словом всем необходимым обеспечивает природа человека. Известно что есть много на свете таких лиц над отделкою которых пр_рода не мудрила не употребляла н_каких мелких инструментов как(то) напильников буравчиков и прочего но просто рубила со всего плеча. Шапка борода старый полушубок валенки всё в снегу всё обмёрзло. Всё что я брал с собой пара белья ложка кружка носки всё поместилось в старом мамином портфеле. Ему подавали обычные в трактирах блюда как(то) щи мозги с горошком сосиски с капустой. В наших лесах встречаются белые грибы и подберёзовики грузди и рыжики маслята и шампиньоны. Среди птиц насекомых в сухой траве словом всюду, даже в воздухе, чувствовалось приближение осени. Вчера Алексей намечал себе какие(то) ориентиры сосну пенёк ухаб на дороге и к ним стремился. Однородные и неоднородные определения. Спишите, расставьте знаки препинания, начертите схемы. Вставьте пропущенные буквы. Бывают сла_чайшие драгоце(н,нн)ые памятные на всю жизнь гло_ки воздуха. В начале хх века крестьяне чаще покупали сдела(н,нн)ую на заводах ф_рфорувую ф_янсовую и стекеля(н,нн)ую посуду. Деревья и кусты вырисовывались бледными (не)ясными одното(н,нн)ыми пятнами. У ног моих лежал маленький поросший лилиями пруд. Башилов был высокий насмешливый офицер. Он потонул в белом куда(то) беше(н,нн)о несущемся степном море. Леса по г_ризонту терялись в сухом розовом тумане. Теперь это захудалый заброше(н,нн)ый городишко. Плыли мы как(то) (в)низ по Ветлуге на старой деревя(н,нн)ой барже. Стена казалась ему огне(н,нн)ой и вся бежала пр_чудл_выми (не)сказа(н,нн)о вел_колепными грозными видениями. С высокого купола по стенам собора скатывались т_ж_лые серые потоки. Это был полный румяный мужчина. В сундуке я наш_л пожелтевшую написа(н,нн)ую (по)латыни гетманскую грамоту. В гости(н,нн)ую втащили большую мёрзлую ёлку. Слыш_тся сдержа(н,нн)ый (не)ясный ш_пот ночи. И тихая скромная речка огласилась фырканьем плеском и криками.

На ней было голубое платьице, и ленты ,и цветы.

Я же не только любовался ,но с восторженным умилением смотрел на них.

Работал я эти десять лет и день, и ночь.

Владимир отпер комоды и ящики и занялся разбором бумаг покойного.

Щедр на слова,да скуп на дела.

Меня радует не столько успех ,сколько отсутствие неуспеха.

Надо отметить что театральные контракты за границей чем выгодней тем жестче.

Юра смотрел то на самолёт,то на часы.

Каждый день мы слышали рассказы о бандах Маруси или Махно ,или безымянных атаманах.

Прекрасное содержание внешнего мира проявляется не только в законах звёздного неба, но и в законах поэзии.

Там в переулке всегда были глубокие сугробы ,и ухабы ,и розвальней много.

Но всё же, он выделялся среди студентов, хотя и не стремился к этому.

Я хорошо запомнил ,что на том уроке никто не только не баловался, но и не шевелился.

Ступнями он ступал ,и вкривь, и вкось, и наступал безпрестанно на чужие ноги

Клубника у нас мелкая зато необыкновенно сладкая.

Проездной билет даёт право на проезд ,как в трамвае ,так и в троллейбусе.

Ещё ему казалось, будто всё вокруг и лес ,и долину ,и снежные глыбы гор он видит впервые.
загорелое лицо, прическа, наивный взгляд голубых глаз, всё облучало в нём деревенского жителя.

Не_смотря ни на какие отговорки, Дружина Андреевич принудил своего гостя отведать многочисленных блюд, студней разного рода, жарких похлёбок, кулебяк и буженины.

Вова и я, мы знали каждый час жизни Леонии.

У покинутого стола находились трое: Давенант, Сногден и Ван-Конет.

Всюду вверху, и внизу пели жаворонки.

Жирный чад горелого зерна пропитал всё насквозь ,и воздух, и еду, и одежду.

Каждая мелочь ,разбитый цветочный горшок, полузабытая фотография ,поблёскивающая в мусоре пуговица, рассыпанные фигурки шахмат, всё напоминало о хозяевах.

Питанием и лекарствами, жилищем и одеждой, светом и теплом,словом всем необходимым обеспечивает природа человека.

Известно, что есть много на свете таких лиц ,над отделкою которых природа не мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов ,как-то) напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со всего плеча.

Шапка, борода ,старый полушубок, валенки, всё в снегу, всё обмёрзло.

Всё, что я брал с собой пара белья, ложка, кружка, носки, всё поместилось в старом мамином портфеле.

Ему подавали обычные в трактирах блюда ,как-то) щи ,мозги с горошком, сосиски с капустой.

В наших лесах встречаются белые грибы, и подберёзовики, грузди ,и рыжики ,маслята и шампиньоны.

Среди птиц ,насекомых, в сухой траве словом всюду, даже в воздухе, чувствовалось приближение осени.

Вчера Алексей намечал себе какие-то) ориентиры, сосну ,пенёк, ухаб на дороге ,и к ним стремился.

На ней было голубое платьице, и ленты, и цветы.

Я же не только любовался, но с восторженным умилением смотрел на них.

Работал я эти десять лет и день, и ночь.

Владимир отпер комоды и ящики и занялся разбором бумаг покойного.

Щедр на слова, да скуп на дела.

Меня радует не столько успех, сколько отсутствие неуспеха.

Надо отметить, что театральные контракты за границей чем выгодней, тем жёстче.

Юра смотрел, то на самолёт, то на часы.

Каждый день мы слышали рассказы о бандах Маруси, или Махно, или безымянных атаманах.

Прекрасное содержание внешнего мира проявляется не только в законах звёздного неба, но и в законах поэзии.

Там в переулке всегда были глубокие сугробы, и ухабы, и розвальней много.

Но всё-же он выделялся среди студентов, хотя и не стремился к этому.

Я хорошо запомнил, что на том уроке никто не только не баловался, но и не шевелился.

Ступнями он ступал и вкривь, и вкось и наступал беспрестанно на чужие ноги.

Клубника у нас мелкая, зато необыкновенно сладкая.

Проездной билет даёт право на проезд как в трамвае, так и в троллейбусе.

Ещё ему казалось, будто всё вокруг, и лес, и долину, и снежные глыбы гор он видит впервые.

Его выговор, широкое загорелое лицо, причёска, наивный взгляд голубых глаз — всё обличало в нём деревенского жителя.

Несмотря ни на какие отговорки, Дружина Андреевич принудил своего гостя отведать многочисленных блюд, студней, разного рода жарких похлёбок, кулебяк и буженины.

Вова и я, мы знали каждый час жизни Леонии.

У покинутого стола находились трое, Давенант Сногден и Ван-Конет.

Всюду, вверху и внизу пели жаворонки.

Жирный чад горелого зерна пропитал всё насквозь, и воздух, и еду, и одежду.

Каждая мелочь, разбитый цветочный горшок, полузабытая фотография, поблёскивающая в мусоре пуговица, рассыпанные фигурки шахмат — всё напоминало о хозяевах.

Питанием и лекарствами, жилищем и одеждой, светом и теплом — словом всем необходимым обеспечивает природа человека.

Известно что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых природа не мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со всего плеча.

Шапка, борода, старый полушубок, валенки — всё в снегу, всё обмёрзло.

Всё что я брал с собой, пара белья, ложка, кружка, носки — всё поместилось в старом мамином портфеле.

Ему подавали обычные в трактирах блюда, как-то щи, мозги с горошком, сосиски с капустой.

В наших лесах встречаются белые грибы и подберёзовики, грузди и рыжики, маслята и шампиньоны.

Среди птиц, насекомых в сухой траве, словом всюду, даже в воздухе, чувствовалось приближение осени.

Вчера Алексей намечал себе какие-то ориентиры, сосну, пенёк, ухаб на дороге и к ним стремился.

Бывают, сладчайшие, драгоценные, памятные на всю жизнь глотки воздуха.

В начале хх века, крестьяне чаще покупали сделанную на заводах фарфорувую, фьянсовую и стекелянную посуду.

Деревья и кусты вырисовывались бледными, неясными, однотонными пятнами.

У ног моих лежал маленький, поросший лилиями пруд.

Башилов был высокий насмешливый офицер.

Он потонул в белом, куда-то бешено несущемся степном море.

Леса по горизонту терялись в сухом розовом тумане.

Теперь — это захудалый заброшенный городишко.

Плыли мы как-то вниз по Ветлуге на старой деревянной барже.

Стена казалась ему огненной и вся бежала причудливыми, несказанно великолепными грозными видениями.

С высокого купола, по стенам собора скатывались тяжёлые серые потоки.

Это был полный румяный мужчина.

В сундуке я нашёл пожелтевшую, написанную по-латыни гетманскую грамоту.

В гостинную втащили большую мёрзлую ёлку.

Слышится сдержанный неясный шёпот ночи.

И тихая скромная речка огласилась фырканьем, плеском и криками.

Отв. дан 2018-10-25 02:49:58 Надежда

Источник

КОНТРОЛЬНАЯ РАБОТА № 9. ДИКТАНТ

1-й текст взят из методических рекомендаций под редакцией М. М. Разумовской.

Наконец, миновав болота, мы пересекли небольшую. но глубокую речонку, которую без риска и не перейдешь вброд.

Мало-помалу дорога стала подниматься, и мы медленно въехали в лес. Сторона, по-видимому, была глухая Пошла, сплошь одна сосна. И вот сосна стала понемногу редеть, и сквозь стволы проглядывала невдалеке равнина. По-осеннему пахло сыростью. Вдали что-то блеснуло, но неясно, никак нельзя было рассмотреть, что это такое. Понапрасну всматривались мы в даль неба, навстречу нам поднимался туман.

После одного крутого поворота мы увидели мельничную плотину.

При нашем приближении к мельнице десятки ворон с криком разлетелись врассыпную, неожиданно зашяла собака, и впервые за весь день мы остановились у человеческого жилья.

(По М. П. Книгиной) (104 слова)

Рекомендуется для сильного класса.

Щипихино болото оказалось почти круглым. По самому краю его можно обойти за каких-нибудь двадцать минут. В нем нет ни одной ямы, ни одного по-настоящему тряского места.

Высокие пышные кочки, устеленные светло-зеленым мхом, напоминают груду только что взбитых пуховых подушек, которые заботливая хозяйка вынесла немного просушить па ветерке.

Новичок долго топчется в недоумении, потому что его просто-напросто подводят глаза. натренированные па сигнальную яркость летней ягоды. Нужно пристально вглядеться в ближайшую кочку. И тогда обнаружишь вдруг, что при слабом солнце вся она посверкивает тяжелыми, западающими в мох алыми каплями клюквы. Вся кочка будто бы переливается самоцветами, просыпанными чьей-то бережной рукой.

Собираешь ягоду и не думаешь о скоротечном времени, о других делах. Хочется навсегда запомнить пронзительную кислоту прохладной твердой ягоды, неторопливое воркование птиц в лесу, пружинистую почву болотной колыбели.

(По Ю. Лощину) (129 слов)

Цветник был очень запущен: сорные травы густо разрослись по старым, вросшим в землю клумбам и по дорожкам, давно никем не чищенным и не посыпанным песком.

А цветник от этого разрушения стал нисколько не хуже. Остатки решетки невысоко заплели хмель, повилика с крупными белыми цветами и мышиный горошек, висевший целыми бледно-зелеными кучками с разбросанными кое-где бледно-лиловыми кисточками цветов. Желтые коровяки поднимали свои усаженные цветами стрелки вверх.

Крапива занимала целый угол цветника. Она уже не сильно жглась, но мы издали любовались ее темной зеленью, особенно когда эта зелень служила фоном для нежного и роскошного бледного цветка розы.

Читайте также:  Рыбалка горные реки сибири

(По В. Гаршину) (119 слов)

Обоз расположился в стороне от деревни около реки. Солнце шло no-вчерашнему, воздух был неподвижен и уныл. От жары было некуда деться. На берегу стояло несколько верб, но тень от них бесполезно падала в воду. Вода в реке, голубеющая от отражающегося в ней неба, страстно манила к себе.

Дымов и Кирюша быстро разделись и с громким криком мгновенно попадали в воду. Тихо журчавшая речка огласилась фырканьем, плеском, криком. Егорушка разделся, разбежавшись, прыгнул с вышины вниз, в речку. Нарисовав в воздухе дугу, Егорушка глубоко погрузился, но дна не достал. Какая-то сила подхватила его и понесла обратно наверх. Он вынырнул, по-собачьи фыркая, пуская пузыри. Егорушка подплыл к берегу и стал шарить около камышовых кореньев, росших вокруг.

(По А. Чехову) (113 слов)

На заре телеграфа

Людям издавна хотелось иметь такое сообщение, чтобы через любое, даже сорокаверстное расстояние вовремя помощь где-то оказать, важный приказ передавать не подолгу. Стали люди понемногу выдумывать.

Представьте, между нами такой уговор: поднимешь руку вверх — значит «И», поднимешь левую руку вровень с плечом — значит «Г», а обе руки вровень с плечами — читай «Т» и так далее. Это ручная семафорная азбука. Ею вовсю пользуются во флоте. По-прежнему на кораблях есть специалисты — сигнальщики. Они, взяв в руки по флажку, быстро-быстро машут руками влево, вправо, кверху и книзу, что невольно удивишься, как они друг друга понимают.

Только вот ночью или в туман дело плохо. Жди ясного дня или рассвета, даже если тебе невтерпеж. Нет, ненадежный был когда-то телеграф!

(По Б. Житкову) (114 слов)

Эти тексты можно использовать в качестве дидактическою материала и на других уроках, например, во время работы над ошибками.

Источник

Степь [4/7]

Когда обоз тронулся дальше, в церкви зазвонили к обедне.
V
Обоз расположился в стороне от деревни на берегу реки. Солнце жгло по-вчерашнему, воздух был неподвижен и уныл. На берегу стояло несколько верб, но тень от них падала не на землю, а на воду, где пропадала даром, в тени же под возами было душно и скучно. Вода, голубая оттого, что в ней отражалось небо, страстно манила к себе.
Подводчик Степка, на которого только теперь обратил внимание Егорушка, восемнадцатилетний мальчик-хохол, в длинной рубахе, без пояса и в широких шароварах навыпуск, болтавшихся при ходьбе как флаги, быстро разделся, сбежал вниз по крутому бережку и бултыхнулся в воду. Он раза три нырнул, потом поплыл на спине и закрыл от удовольствия глаза. Лицо его улыбалось и морщилось, как будто ему было щекотно, больно и смешно.
В жаркий день, когда некуда деваться от зноя и духоты, плеск воды и громкое дыхание купающегося человека действуют на слух, как хорошая музыка. Дымов и Кирюха, глядя на Степку, быстро разделись и, один за другим, с громким смехом и предвкушая наслаждение, попадали в воду. И тихая, скромная речка огласилась фырканьем, плеском и криком. Кирюха кашлял, смеялся и кричал так, как будто его хотели утопить, а Дымов гонялся за ним и старался схватить его за ногу.
— Ге-ге-ге! — кричал он. — Лови, держи его!
Кирюха хохотал и наслаждался, но выражение лица у него было такое же, как и на суше: глупое, ошеломленное, как будто кто незаметно подкрался к нему сзади и хватил его обухом по голове. Егорушка тоже разделся, но не спускался вниз по бережку, а разбежался и полетел с полуторасаженной вышины. Описав в воздухе дугу, он упал в воду, глубоко погрузился, но дна не достал; какая-то сила, холодная и приятная на ощупь, подхватила его и понесла обратно наверх. Он вынырнул и, фыркая, пуская пузыри, открыл глаза; но на реке как раз возле его лица отражалось солнце. Сначала ослепительные искры, потом радуги и темные пятна заходили в его глазах; он поспешил опять нырнуть, открыл в воде глаза и увидел что-то мутно-зеленое, похожее на небо в лунную ночь. Опять та же сила, не давая ему коснуться дна и побыть в прохладе, понесла его наверх, он вынырнул и вздохнул так глубоко, что стало просторно и свежо не только в груди, но даже в животе. Потом, чтобы взять от воды всё, что только можно взять, он позволял себе всякую роскошь: лежал на спине и нежился, брызгался, кувыркался, плавал и на животе, и боком, и на спине, и встоячую — как хотел, пока не утомился. Другой берег густо порос камышом, золотился на солнце, и камышовые цветы красивыми кистями наклонились к воде. На одном месте камыш вздрагивал, кланялся своими цветами и издавал треск — то Степка и Кирюха «драли» раков.
— Рак! Гляди, братцы: рак! — закричал торжествующе Кирюха и показал действительно рака.
Егорушка поплыл к камышу, нырнул и стал шарить около камышовых кореньев. Копаясь в жидком, осклизлом иле, он нащупал что-то острое и противное, может быть, и в самом деле рака, но в это время кто-то схватил его за ногу и потащил наверх. Захлебываясь и кашляя, Егорушка открыл глаза и увидел перед собой мокрое смеющееся лицо озорника Дымова. Озорник тяжело дышал и, судя по глазам, хотел продолжать шалить. Он крепко держал Егорушку за ногу и уж поднял другую руку, чтобы схватить его за шею, но Егорушка с отвращением и со страхом, точно брезгуя и боясь, что силач его утопит, рванулся от него и проговорил:
— Дурак! Я тебе в морду дам!
Чувствуя, что этого недостаточно для выражения ненависти, он подумал и прибавил:
— Мерзавец! Сукин сын!
А Дымов, как ни в чем не бывало, уже не замечал Егорушки, а плыл к Кирюхе и кричал:
— Ге-ге-гей! Давайте рыбу ловить! Ребята, рыбу ловить!
— А что ж? — согласился Кирюха. — Должно, тут много рыбы.
— Степка, побеги на деревню, попроси у мужиков бредня!
— Не дадут!
— Дадут! Ты попроси! Скажи, чтоб они заместо Христа ради, потому мы всё равно — странники.
— Это верно!
Степка вылез из воды, быстро оделся и без шапки, болтая своими широкими шароварами, побежал к деревне. После столкновения с Дымовым вода потеряла уже для Егорушки всякую прелесть. Он вылез и стал одеваться. Пантелей и Вася сидели на крутом берегу, свесив вниз ноги, и глядели на купающихся. Емельян голый стоял по колена в воде у самого берега, держался одной рукой за траву, чтобы не упасть, а другою гладил себя по телу. С костистыми лопатками, с шишкой под глазом, согнувшийся и явно трусивший воды, он представлял из себя смешную фигуру. Лицо у него было серьезное, строгое, глядел он на воду сердито, как будто собирался выбранить ее за то, что она когда-то простудила его в Донце и отняла у него голос.
— А ты отчего не купаешься? — спросил Егорушка у Васи.
— А так. Не люблю. — ответил Вася.
— Отчего это у тебя подбородок распух?
— Болит. Я, паничек, на спичечной фабрике работал. Доктор сказывал, что от этого самого у меня и черлюсть пухнет. Там воздух нездоровый. А кроме меня, еще у троих ребят черлюсть раздуло, а у одного так совсем сгнила.
Скоро вернулся Степка с бреднем. Дымов и Кирюха от долгого пребывания в воде стали лиловыми и охрипли, но за рыбную ловлю принялись с охотой. Сначала они пошли по глубокому месту, вдоль камыша; тут Дымову было по шею, а малорослому Кирюхе с головой; последний захлебывался и пускал пузыри, а Дымов, натыкаясь на колючие корни, падал и путался в бредне, оба барахтались и шумели, и из их рыбной ловли выходила одна шалость.
— Глыбоко, — хрипел Кирюха. — Ничего не поймаешь!
— Не дергай, чёрт! — кричал Дымов, стараясь придать бредню надлежащее положение. — Держи руками!
— Тут вы не поймаете! — кричал им с берега Пантелей. — Только рыбу пужаете, дурни! Забирайте влево! Там мельчее!
Раз над бреднем блеснула крупная рыбешка; все ахнули, а Дымов ударил кулаком по тому месту, где она исчезла, и на лице его выразилась досада.
— Эх! — крикнул Пантелей и притопнул ногами. — Прозевали чикамаса! Ушел!
Забирая влево, Дымов и Кирюха мало-помалу выбрались на мелкое, и тут ловля пошла настоящая. Они забрели от подвод шагов на триста; видно было, как они, молча и еле двигая ногами, стараясь забирать возможно глубже и поближе к камышу, волокли бредень, как они, чтобы испугать рыбу и загнать ее к себе в бредень, били кулаками по воде и шуршали в камыше. От камыша они шли к другому берегу, тащили там бредень, потом с разочарованным видом, высоко поднимая колена, шли обратно к камышу. О чем-то они говорили, но о чем — не было слышно. А солнце жгло им в спины, кусались мухи, и тела их из лиловых стали багровыми. За ними с ведром в руках, засучив рубаху под самые подмышки и держа ее зубами за подол, ходил Степка. После каждой удачной ловли он поднимал вверх какую-нибудь рыбу и, блестя ею на солнце, кричал:
— Поглядите, какой чикамас! Таких уж штук пять есть!
Видно было, как, вытащив бредень, Дымов, Кирюха и Степка всякий раз долго копались в иле, что-то клали в ведро, что-то выбрасывали; изредка что-нибудь лопавшее в бредень они брали с рук на руки, рассматривали с любопытством, потом тоже бросали.
— Что там? — кричали им с берега.
Степка что-то отвечал, но трудно было разобрать его слова. Вот он вылез из воды и, держа ведро обеими руками, забывая опустить рубаху, побежал к подводам.
— Уже полное! — кричал он, тяжело дыша. — Давайте другое!
Егорушка заглянул в ведро: оно было полно; из воды высовывала свою некрасивую морду молодая щука, а возле нее копошились раки и мелкие рыбешки. Егорушка запустил руку на дно и взболтал воду; щука исчезла под раками, а вместо нее всплыли наверх окунь и линь. Вася тоже заглянул в ведро. Глаза его замаслились и лицо стало ласковым, как раньше, когда он видел лисицу. Он вынул что-то из ведра, поднес ко рту и стал жевать. Послышалось хрустенье.
— Братцы, — удивился Степка, — Васька пискаря живьем ест! Тьфу!
— Это не пискарь, а бобырик, — покойно ответил Вася, продолжая жевать.
Он вынул изо рта рыбий хвостик, ласково поглядел на него и опять сунул в рот. Пока он жевал и хрустел зубами, Егорушке казалось, что он видит перед собой не человека. Пухлый подбородок Васи, его тусклые глаза, необыкновенно острое зрение, рыбий хвостик во рту и ласковость, с какою он жевал пискаря, делали его похожим на животное.
Егорушке стало скучно возле него. Да и рыбная ловля уже кончилась. Он прошелся около возов, подумал и от скуки поплелся к деревне.
Немного погодя он уже стоял в церкви и, положив лоб на чью-то спину, пахнувшую коноплей, слушал, как пели на клиросе. Обедня уже близилась к концу. Егорушка ничего не понимал в церковном пении и был равнодушен к нему. Он послушал немного, зевнул и стал рассматривать затылки и спины. В одном затылке, рыжем и мокром от недавнего купанья, он узнал Емельяна. Затылок был выстрижен под скобку и выше, чем принято; виски были тоже выстрижены выше, чем следует, и красные уши Емельяна торчали, как два лопуха, и, казалось, чувствовали себя не на своем месте. Глядя на затылок и на уши, Егорушка почему-то подумал, что Емельян, вероятно, очень несчастлив. Он вспомнил его дирижирование, сиплый голос, робкий вид во время купанья и почувствовал к нему сильную жалость. Ему захотелось сказать что-нибудь ласковое.
— А я здесь! — сказал он, дернув его за рукав.
Люди, поющие в хоре тенором или басом, особенно те, которым хоть раз в жизни приходилось дирижировать, привыкают смотреть на мальчиков строго и нелюдимо. Эту привычку не оставляют они и потом, переставая быть певчими. Обернувшись к Егорушке, Емельян поглядел на него исподлобья и сказал:
— Не балуйся в церкви!
Затем Егорушка пробрался вперед, поближе к иконостасу. Тут он увидел интересных людей. Впереди всех по правую сторону на ковре стояли какие-то господин и дама. Позади них стояло по стулу. Господин был одет в свежевыглаженную чечунчовую пару, стоял неподвижно, как солдат, отдающий честь, и высоко держал свой синий, бритый подбородок. В его стоячих воротничках, в синеве подбородка, в небольшой лысине и в трости чувствовалось очень много достоинства. От избытка достоинства шея его была напряжена и подбородок тянуло вверх с такой силой, что голова, казалось, каждую минуту готова была оторваться и полететь вверх. А дама, полная и пожилая, в белой шелковой шали, склонила голову набок и глядела так, как будто только что сделала кому-то одолжение и хотела сказать: «Ах, не беспокойтесь благодарить! Я этого не люблю. » Вокруг ковра густой стеной стояли хохлы.
Егорушка подошел к иконостасу и стал прикладываться к местным иконам. Перед каждым образом он не спеша клал земной поклон, не вставая с земли, оглядывался назад на народ, потом вставал и прикладывался. Прикосновение лбом к холодному полу доставляло ему большое удовольствие. Когда из алтаря вышел сторож с длинными щипцами, чтобы тушить свечи, Егорушка быстро вскочил с земли и побежал к нему.
— Раздавали уж просфору? — спросил он.
— Нету, нету. — угрюмо забормотал сторож. — Нечего тут.
Обедня кончилась. Егорушка не спеша вышел из церкви и пошел бродить по площади. На своем веку перевидал он немало деревень, площадей и мужиков, и всё, что теперь попадалось ему на глаза, совсем не интересовало его. От нечего делать, чтобы хоть чем-нибудь убить время, он зашел в лавку, над дверями которой висела широкая кумачовая полоса. Лавка состояла из двух просторных, плохо освещенных половин: в одной продавались красный товар и бакалея, а в другой стояли бочки с дегтем и висели на потолке хомуты; из той, другой, шел вкусный запах кожи и дегтя. Пол в лавке был полит; поливал его, вероятно, большой фантазер и вольнодумец, потому что он весь был покрыт узорами и кабалистическими знаками. За прилавком, опершись животом о конторку, стоял откормленный лавочник с широким лицом и с круглой бородой, по-видимому великоросс. Он пил чай вприкуску и после каждого глотка испускал глубокий вздох. Лицо его выражало совершенное равнодушие, но в каждом вздохе слышалось: «Ужо погоди, задам я тебе!»
— Дай мне на копейку подсолнухов! — обратился к нему Егорушка.
Лавочник поднял брови, вышел из-за прилавка и всыпал в карман Егорушки на копейку подсолнухов, причем мерой служила пустая помадная баночка. Егорушке не хотелось уходить. Он долго рассматривал ящики с пряниками, подумал и спросил, указывая на мелкие вяземские пряники, на которых от давности лет выступила ржавчина:
— Почем эти пряники?
— Копейка пара.
Егорушка достал из кармана пряник, подаренный ему вчера еврейкой, и спросил:
— А такие пряники у тебя почем?
Лавочник взял в руки пряник, оглядел его со всех сторон и поднял одну бровь.
— Такие? — спросил он.
Потом поднял другую бровь, подумал и ответил:
— Три копейки пара.
Наступило молчание.
— Вы чьи? — спросил лавочник, наливая себе чаю из красного медного чайника.
— Племянник Ивана Иваныча.
— Иваны Иванычи разные бывают, — вздохнул лавочник; он поглядел через Егорушкину голову на дверь, помолчал и спросил: — Чайку не желаете ли?
— Пожалуй. — согласился Егорушка с некоторой неохотой, хотя чувствовал сильную тоску по утреннем чае.
Лавочник налил ему стакан и подал вместе с огрызенным кусочком сахару. Егорушка сел на складной стул и стал пить. Он хотел еще спросить, сколько стоит фунт миндаля в сахаре, и только что завел об этом речь, как вошел покупатель, и хозяин, отставив в сторону свой стакан, занялся делом. Он повел покупателя в ту половину, где пахло дегтем, и долго о чем-то разговаривал с ним. Покупатель, человек, по-видимому, очень упрямый и себе на уме, всё время в знак несогласия мотал головой и пятился к двери. Лавочник убедил его в чем-то и начал сыпать ему овес в большой мешок.
— Хиба це овес? — сказал печально покупатель. — Це не овес, а полова, курам на смих. Ни, пиду к Бондаренку!
Когда Егорушка вернулся к реке, на берегу дымил небольшой костер. Это подводчики варили себе обед. В дыму стоял Степка и большой зазубренной ложкой мешал в котле. Несколько в стороне, с красными от дыма глазами, сидели Кирюха и Вася и чистили рыбу. Перед ними лежал покрытый илом и водорослями бредень, на котором блестела рыба и ползали раки.
Недавно вернувшийся из церкви Емельян сидел рядом с Пантелеем, помахивал рукой и едва слышно напевал сиплым голоском: «Тебе поем. » Дымов бродил около лошадей.
Кончив чистить, Кирюха и Вася собрали рыбу и живых раков в ведро, всполоснули и из ведра вывалили всё в кипевшую воду.
— Класть сала? — спросил Степка, снимая ложкой пену.
— Зачем? Рыба свой сок пустит, — ответил Кирюха.
Перед тем, как снимать с огня котел, Степка всыпал в воду три пригоршни пшена и ложку соли; в заключение он попробовал, почмокал губами, облизал ложку и самодовольно крякнул — это значило, что каша уже готова.
Все, кроме Пантелея, сели вокруг котла и принялись работать ложками.
— Вы! Дайте парнишке ложку! — строго заметил Пантелей. — Чай, небось, тоже есть хочет!
— Наша еда мужицкая. — вздохнул Кирюха.
— И мужицкая пойдет во здравие, была бы охота.
Егорушке дали ложку. Он стал есть, но не садясь, а стоя у самого котла и глядя в него, как в яму. От каши пахло рыбной сыростью, то и дело среди пшена попадалась рыбья чешуя; раков нельзя было зацепить ложкой, и обедавшие доставали их из котла прямо руками; особенно не стеснялся в этом отношении Вася, который мочил в каше не только руки, но и рукава. Но каша все-таки показалась Егорушке очень вкусной и напоминала ему раковый суп, который дома в постные дни варила его мамаша. Пантелей сидел в стороне и жевал хлеб.
— Дед, а ты чего не ешь? — спросил его Емельян.
— Не ем я раков. Ну их! — сказал старик и брезгливо отвернулся.
Пока ели, шел общий разговор. Из этого разговора Егорушка понял, что у всех его новых знакомых, несмотря на разницу лет и характеров, было одно общее, делавшее их похожими друг на друга: все они были люди с прекрасным прошлым и с очень нехорошим настоящим; о своем прошлом они, все до одного, говорили с восторгом, к настоящему же относились почти с презрением. Русский человек любит вспоминать, но не любит жить; Егорушка еще не знал этого, и, прежде чем каша была съедена, он уж глубоко верил, что вокруг котла сидят люди, оскорбленные и обиженные судьбой. Пантелей рассказывал, что в былое время, когда еще не было железных дорог, он ходил с обозами в Москву и в Нижний, зарабатывал так много, что некуда было девать денег. А какие в то время были купцы, какая рыба, как всё было дешево! Теперь же дороги стали короче, купцы скупее, народ беднее, хлеб дороже, всё измельчало и сузилось до крайности. Емельян говорил, что прежде он служил в Луганском заводе в певчих, имел замечательный голос и отлично читал ноты, теперь же он обратился в мужика и кормится милостями брата, который посылает его со своими лошадями и берет себе за это половину заработка. Вася когда-то служил на спичечной фабрике; Кирюха жил в кучерах у хороших людей и на весь округ считался лучшим троечником. Дымов, сын зажиточного мужика, жил в свое удовольствие, гулял и не знал горя, но едва ему минуло двадцать лет, как строгий, крутой отец, желая приучить его к делу и боясь, чтобы он дома не избаловался, стал посылать его в извоз как бобыля-работника. Один Степка молчал, но и по его безусому лицу видно было, что прежде жилось ему гораздо лучше, чем теперь.
Вспомнив об отце, Дымов перестал есть и нахмурился. Он исподлобья оглядел товарищей и остановил свой взгляд на Егорушке.
— Ты, нехристь, сними шапку! — сказал он грубо. — Нешто можно в шапке есть? А еще тоже барин!
Егорушка снял шляпу и не сказал ни слова, но уж не понимал вкуса каши и не слышал, как вступились за него Пантелей и Вася. В его груди тяжело заворочалась злоба против озорника, и он порешил во что бы то ни стало сделать ему какое-нибудь зло.
После обеда все поплелись к возам и повалились в тень.
— Дед, скоро мы поедем? — спросил Егорушка у Пантелея.
— Когда бог даст, тогда и поедем. Сейчас не поедешь, жарко. Ох, господи твоя воля, владычица. Ложись, парнишка!
Скоро из-под возов послышался храп. Егорушка хотел было опять пойти в деревню, но подумал, позевал и лег рядом со стариком.
VI
Обоз весь день простоял у реки и тронулся с места, когда садилось солнце.
Опять Егорушка лежал на тюке, воз тихо скрипел и покачивался, внизу шел Пантелей, притопывал ногами, хлопал себя по бедрам и бормотал; в воздухе по-вчерашнему стрекотала степная музыка.
Егорушка лежал на спине и, заложив руки под голову, глядел вверх на небо. Он видел, как зажглась вечерняя заря, как потом она угасала; ангелы-хранители, застилая горизонт своими золотыми крыльями, располагались на ночлег; день прошел благополучно, наступила тихая, благополучная ночь, и они могли спокойно сидеть у себя дома на небе. Видел Егорушка, как мало-помалу темнело небо и опускалась на землю мгла, как засветились одна за другой звезды.
Когда долго, не отрывая глаз, смотришь на глубокое небо, то почему-то мысли и душа сливаются в сознание одиночества. Начинаешь чувствовать себя непоправимо одиноким, и всё то, что считал раньше близким и родным, становится бесконечно далеким и не имеющим цены. Звезды, глядящие с неба уже тысячи лет, само непонятное небо и мгла, равнодушные к короткой жизни человека, когда остаешься с ними с глазу на глаз и стараешься постигнуть их смысл, гнетут душу своим молчанием; приходит на мысль то одиночество, которое ждет каждого из нас в могиле, и сущность жизни представляется отчаянной, ужасной.
Егорушка думал о бабушке, которая спит теперь на кладбище под вишневыми деревьями; он вспомнил, как она лежала в гробу с медными пятаками на глазах, как потом ее прикрыли крышкой и опустили в могилу; припомнился ему и глухой стук комков земли о крышку. Он представил себе бабушку в тесном и темном гробу, всеми оставленную и беспомощную. Его воображение рисовало, как бабушка вдруг просыпается и, не понимая, где она, стучит в крышку, зовет на помощь и, в конце концов, изнемогши от ужаса, опять умирает. Вообразил он мертвыми мамашу, о. Христофора, графиню Драницкую, Соломона. Но как он ни старался вообразить себя самого в темной могиле, вдали от дома, брошенным, беспомощным и мертвым, это не удавалось ему; лично для себя он не допускал возможности умереть и чувствовал, что никогда не умрет.
А Пантелей, которому пора уже было умирать, шел внизу и делал перекличку своим мыслям.
— Ничего. хорошие господа. — бормотал он. — Повезли парнишку в ученье, а как он там, не слыхать про то. В Славяносербском, говорю, нету такого заведения, чтоб до большого ума доводить. Нету, это верно. А парнишка хороший, ничего. Вырастет, отцу будет помогать. Ты, Егорий, теперь махонький, а станешь большой, отца-мать кормить будешь. Так от бога положено. Чти отца твоего и матерь твою. У меня у самого были детки, да погорели. И жена сгорела, и детки. Это верно, под Крещенье ночью загорелась изба. Меня-то дома не было, я в Орел ездил. В Орел. Марья-то выскочила на улицу, да вспомнила, что дети в избе спят, побежала назад и сгорела с детками. Да. На другой день одни только косточки нашли.
Около полуночи подводчики и Егорушка опять сидели вокруг небольшого костра. Пока разгорался бурьян, Кирюха и Вася ходили за водой куда-то в балочку; они исчезли в потемках, но всё время слышно было, как они звякали ведрами и разговаривали; значит, балочка была недалеко. Свет от костра лежал на земле большим мигающим пятном; хотя и светила луна, но за красным пятном всё казалось непроницаемо черным. Подводчикам свет бил в глаза, и они видели только часть большой дороги; в темноте едва заметно в виде гор неопределенной формы обозначались возы с тюками и лошади. В двадцати шагах от костра, на границе дороги с полем стоял деревянный могильный крест, покосившийся в сторону. Егорушка, когда еще не горел костер и можно было видеть далеко, заметил, что точно такой же старый, покосившийся крест стоял на другой стороне большой дороги.
Вернувшись с водой, Кирюха и Вася налили полный котел и укрепили его на огне. Степка с зазубренной ложкой в руках занял свое место в дыму около котла и, задумчиво глядя на воду, стал дожидаться, пока покажется пена. Пантелей и Емельян сидели рядом, молчали и о чем-то думали. Дымов лежал на животе, подперев кулаками голову, и глядел на огонь; тень от Степки прыгала по нем, отчего красивое лицо его то покрывалось потемками, то вдруг вспыхивало. Кирюха и Вася бродили поодаль и собирали для костра бурьян и берест. Егорушка, заложив руки в карманы, стоял около Пантелея и смотрел, как огонь ел траву.
Все отдыхали, о чем-то думали, мельком поглядывали на крест, по которому прыгали красные пятна. В одинокой могиле есть что-то грустное, мечтательное и в высокой степени поэтическое. Слышно, как она молчит, и в этом молчании чувствуется присутствие души неизвестного человека, лежащего под крестом. Хорошо ли этой душе в степи? Не тоскует ли она в лунную ночь? А степь возле могилы кажется грустной, унылой и задумчивой, трава печальней и кажется, что кузнецы кричат сдержанней. И нет того прохожего, который не помянул бы одинокой души и не оглядывался бы на могилу до тех пор, пока она не останется далеко позади и не покроется мглою.
— Дед, зачем это крест стоит? — спросил Егорушка.
Пантелей поглядел на крест, потом на Дымова и спросил:
— Микола, это, бывает, не то место, где косари купцов убили?
Дымов нехотя приподнялся на локте, посмотрел на дорогу и ответил:
— Оно самое.
Наступило молчание. Кирюха затрещал сухой травой, смял ее в ком и сунул под котел. Огонь ярче вспыхнул; Степку обдало черным дымом, и в потемках по дороге около возов пробежала тень от креста.
— Да, убили. — сказал нехотя Дымов. — Купцы, отец с сыном, ехали образа продавать. Остановились тут недалече в постоялом дворе, что теперь Игнат Фомин держит. Старик выпил лишнее и стал хвалиться, что у него с собой денег много. Купцы, известно, народ хвастливый, не дай бог. Не утерпит, чтоб не показать себя перед нашим братом в лучшем виде. А в ту пору на постоялом дворе косари ночевали. Ну, услыхали это они, как купец хвастает, и взяли себе во внимание.
— О, господи. владычица! — вздохнул Пантелей.
— На другой день чуть свет, — продолжал Дымов, — купцы собрались в дорогу, а косари с ними ввязались. «Пойдем, ваше степенство, вместе. Веселей, да и опаски меньше, потому здесь место глухое. » Купцы, чтоб образов не побить, шагом ехали, а косарям это на руку.
Дымов стал на колени и потянулся.
— Да, — продолжал он, зевая. — Всё ничего было, а как только купцы доехали до этого места, косари и давай чистить их косами. Сын, молодец был, выхватил у одного косу и тоже давай чистить. Ну, конечно, те одолели, потому их человек восемь было. Изрезали купцов так, что живого места на теле не осталось; кончили свое дело и стащили с дороги обоих, отца на одну сторону, а сына на другую. Супротив этого креста на той стороне еще другой крест есть. Цел ли — не знаю. Отсюда не видать.
— Цел, — сказал Кирюха.
— Сказывают, денег потом нашли мало.
— Мало, — подтвердил Пантелей. — Рублей сто нашли.
— Да, а трое из них потом померли, потому купец их тоже больно косой порезал. Кровью сошли. Одному купец руку отхватил, так тот, сказывают, версты четыре без руки бежал и под самым Куриковым его на бугорочке нашли. Сидит на корточках, голову на колени положил, словно задумавшись, а поглядели — в нем души нет, помер.
— По кровяному следу его нашли. — сказал Пантелей.
Все посмотрели на крест, и опять наступила тишина. Откуда-то, вероятно из балочки, донесся грустный крик птицы: «Сплю! сплю! сплю. »
— Злых людей много на свете, — сказал Емельян.
— Много, много! — подтвердил Пантелей и придвинулся поближе к огню с таким выражением, как будто ему становилось жутко. — Много, — продолжал он вполголоса. — Перевидал я их на своем веку видимо-невидимо. Злых-то людей. Святых и праведных видел много, а грешных и не перечесть. Спаси и помилуй, царица небесная. Помню раз, годов тридцать назад, а может и больше, вез я купца из Моршанска. Купец был славный, видный из себя и при деньгах. купец-то. Хороший человек, ничего. Вот, стало быть, ехали мы и остановились ночевать в постоялом дворе. А в России постоялые дворы не то, что в здешнем краю. Там дворы крытые на манер базов, или, скажем, как клуни в хороших экономиях. Только клуни повыше будут. Ну, остановились мы и ничего себе. Купец мой в комнатке, я при лошадях, и всё как следует быть. Так вот, братцы, помолился я богу, чтоб, значит, спать, и пошел походить по двору. А ночь была темная, зги не видать, хоть не гляди вовсе. Прошелся я этак немножко, вот как до возов примерно, и вижу — огонь брезжится. Что за притча? Кажись, и хозяева давно спать положились, и акромя меня с купцом других постояльцев не было. Откуда огню быть? Взяло меня сумнение. Подошел я поближе. к огню-то. Господи, помилуй и спаси, царица небесная! Смотрю, а у самой земли окошечко с решеткой. в доме-то. Лег я на землю и поглядел; как поглядел, так по всему моему телу и пошел мороз.
Кирюха, стараясь не шуметь, сунул в костер пук бурьяна. Дождавшись, когда бурьян перестал трещать и шипеть, старик продолжал.
— Поглядел я туда, а там подвал, большой такой, темный да сумный. На бочке фонарик горит. Посреди подвала стоят человек десять народу в красных рубахах, засучили рукава и длинные ножики точат. Эге! Ну, значит, мы в шайку попали, к разбойникам. Что тут делать? Побег я к купцу, разбудил его потихоньку и говорю: «Ты, говорю, купец, не пужайся, а дело наше плохо. Мы, говорю, в разбойничье гнездо попали». Он сменился с лица и спрашивает: «Что ж мы теперь, Пантелей, делать станем? При мне денег сиротских много. Насчет души, говорит, моей волен господь бог, не боюсь помереть, а, говорит, страшно сиротские деньги загубить. » Что тут прикажешь делать? Ворота запертые, некуда ни выехать, ни выйти. Будь забор, через забор перелезть можно, а то двор крытый. — «Ну, говорю, купец, ты не пужайся, а молись богу. Может, господь не захочет сирот обижать. Оставайся, говорю, и виду не подавай, а я тем временем, может, и придумаю что. «Ладно. Помолился я богу, и наставил меня бог на ум. Взлез я на свой тарантас и тихонько. тихонько, чтоб никто не слыхал, стал обдирать солому в стрехе, проделал дырку и вылез наружу. Наружу-то. Потом прыгнул я с крыши и побег по дороге, что есть духу. Бежал я, бежал, замучился до смерти. Может, верст пять пробежал одним духом, а то и больше. Благодарить бога, вижу — стоит деревня. Подбежал я к избе, стал стучать в окно. «Православные, говорю, так и так, мол, не дайте христианскую душу загубить. » Побудил всех. Собрались мужики и пошли со мной. Кто с веревкой, кто с дубьем, кто с вилами. Сломали мы это в постоялом дворе ворота и сейчас в подвал. А разбойники ножики-то уж поточили и собрались купца резать. Забрали их мужики всех, как есть, перевязали и повели к начальству. Купец им на радостях три сотенных пожертвовал, а мне пять лобанчиков дал и имя мое в поминанье к себе записал. Сказывают, потом в подвале костей человечьих нашли видимо-невидимо. Костей-то. Они, значит, грабили народ, а потом зарывали, чтоб следов не было. Ну, потом их в Моршанске через палачей наказывали.

Читайте также:  Как протекает река волчья

/ Полные произведения / Чехов А.П. / Степь

Смотрите также по произведению «Степь»:

Источник



Тихая скромная речка огласилась фырканьем плеском криком

Зеленую иву увидишь повсюду: в огородах, в садах, у проезжих дорог. Немало растет ее по берегам лесных речонок, вдоль ручьев. Люди по-разному называют иву.
Еще не зазеленел по-весеннему лес, а уж цветет, отражаясь в талой воде желтыми пуховками, нежная ива. Чуть-чуть пригреет солнце — вьются над цветущими ивами, собирая золотую пыльцу, вылетевшие из ульев пчелы.2
Ива — неприхотливое дерево. Можно срубить или срезать ее тонкий ствол и воткнуть даже неглубоко в землю — примется, пустит корни, начнет расти.2
В ивовых зарослях с начала весны поселяются соловьи и без устали распевают свои песни. Корни ив защищают от размыва вешней водой устроенные людьми плотины. Изредка вздрагивая от невзначай набежавшего ветра, негромко шепчется ива, обнажая серебристую изнанку своих листьев.
Как хороша эта ива, свесившаяся вниз над водой, в которой отражаются небо и облака, плывущие вдаль. (129 слов)

Обоз расположился в стороне от деревни около реки. Солнце жгло по-вчерашнему, воздух был неподвижен и уныл. От жары некуда было деться. На берегу стояло несколько верб, но тень от них бесполезно падала в воду. Вода в реке, голубеющая от отражающегося в ней неба, страстно манила к себе.
Дымов и Кирюша быстро разделись и с громким криком попадали в воду. Тихо журчавшая речка огласилась фырканьем, плеском, криком. Егорушка разделся. Разбежавшись, он прыгнул с вышины в речку. Описав в воздухе дугу, Егорушка глубоко погрузился в глубь реки, но дна не достал. Какая-то сила подхватила его и понесла обратно наверх. Он вынырнул, фыркая, пуская пузыри. Егорушка поплыл к берегу и стал шарить возле камышовых зарослей. (112 слов)

Читайте также:  Реки в мишкинском районе курганской области

Сначала они долго продвигались по равнине. Зеленых предгорий, поросших лесами, здесь не было и в помине. Горы начинались слева неожиданно, отвесной стеной, поднимавшейся куда-то вверх. Ветер, вода и просто минувшие века немало потрудились над ней. Во многих местах отчетливо были заметны слои разноцветного камня, немыслимо перекошенные и изломанные. Кое-где они напоминали каменную кладку.
Стена смотрела на север, и солнце никогда не освещало ее. Граница вечных снегов спускалась низко, и задолго до нее деревья редели, потом совсем пропадали. Под стеной тянулась едва-едва заметная дорога. Она, по-видимому, старалась не прижиматься вплотную к стене.3 Но упрямая жизнь все-таки повсюду брала свое. Даже по самой стене карабкались цепкие кустарники, выросшие из семян, принесенных издалека ветром или птицами.
Вдали дорога взбиралась в верх горы, следуя изгибам каменного откоса. (123 слова)

Первая гроза

Я надолго запомнил этот ясный по-весеннему и теплый по-летнему день. Кое-где уже появились едва-едва заметные зеленые листочки. По-новому выглядел город. Во-первых, чуть-чуть дул ветерок, во-вторых, почти все окна открыты настежь, в-третьих, солнце светило по-царски, но не горячо, а ласково, по-доброму. На дорожках было видимо-невидимо воробьев, и они по-прежнему сновали вверх и вниз.
Но неожиданно небо потемнело. Небрежно, неряшливо поползли растрепанные тучи. Сначала мелькнула неяркая молния и разрезала надвое темно-серое небо. Потом вспугнул птиц сильный раскат грома, как будто где-то кто-то вдребезги расколол стеклянную посуду.
И хлынул ливень, точь-в-точь занавес опустился на землю и закрыл все вокруг. Пропал куда-то город, а по улицам торопливо побежали мутные потоки воды.
Дождь шел долго, а утром вымытый город выглядел по-праздничному весело. (120 слов)

Ребята поднимались по крутому склону горы, сплошь усеянному камнями. Справа и слева отвесно вздымались черные стены. Вверху виднелась далекая полоска синеющего неба. В ущелье было свежо, но скоро мальчикам стало жарко. Они, тяжело дыша, упорно шли вперед, торопясь засветло добраться до лагеря.
«Берегитесь, ребята!» — неожиданно крикнул Никита. Толстая змея с блестящей чешуей скользила навстречу мальчикам. В нескольких шагах от них она замерла, потом чуть-чуть пошевелила хвостом, вскинула голову и , разинув розовую пасть, зашипела, раскачивая голову. Раздвоенный язычок ее беззвучно метался в пасти.
Никита швырнул в змею камень. Она стрелой метнулась в его сторону. Он едва-едва успел отбежать. Ребята, спотыкаясь и падая, бросились врассыпную, но бежать по камням было нелегко. А змея и не собиралась их преследовать.
Отдышавшись, друзья снова стали карабкаться вверх. (123 слова)

Источник

Adblock
detector