Меню

В августе 1856 года переправившись через реку или

Загадки русской истории почему Дмитрий Донской пер

В кровавую бурю, сквозь бранное пламя,
Предтеча спасенья — русское Знамя
К бессмертной победе тебя привело.
Так диво ль, что в память союза святого
За Знаменем русским и русское Слово
К тебе, как родное к родному, пришло?

Почти все историки, пишущие о Куликовской битве, утверждают, что Дмитрий Донской перешел Дон для того, чтобы предотвратить бегство своих войск, при успехе вражеской стороны. Рассуждают: куда побежишь, если сзади большая река, поэтому надо стоять насмерть. Однако, река сзади – не решение проблемы. Дмитрий это знал на своем опыте. В битве против ордынского войска, возглавляемого Бегичем, одним из самых лучших полководцев Орды, он позволил татара-монголам переправиться через реку Вожа. При переправе через нее татаро-монголы понесли значительные потери. Переправившись же, они не смогли выдержать удар основных сил русских и побежали. В результате, в реке их осталось намного больше, чем погибло непосредственно в бою. Таким образом, Дмитрий прекрасно понимал, что оставляя Дон за спиной своего войска, он не решает проблему победы. Все может быть. Так почему же тогда он перешел реку Дон?

На этот вопрос, есть иной ответ.

После крещения Руси и установления в ней византийского ига, после, последующего уничтожения Руси Европейской, прошло почти 400 лет, наступил 14 век. За это время Россия, (теперь так будем называть бывшие земли Руси) пережила распад составляющих Русь княжеств, на мелкие удельные княжества, бесконечные войны, между которыми приводили к неоправданному сокращению населения и хозяйственному упадку. Передовая часть русского общества в удельных княжествах, стала понимать пагубность такого порядка для России и для ее народа. Возникла идея – объединения всех княжеств в одно русское государство, всех разобщенных народов, бывших русов, в один русский народ. Отражением этого движения было появление разного рода народных произведений, как песни, сказы, былины, и др. звавших народ к объединению. Появились и литературные произведения того же порядка, такие, как «Слово о полку Игореве» и др. Все они, и народные сочинения, и литературные произведения, подвергались гонению и уничтожению со стороны византийского оккупационного режима. Поэтому, до нас дошли только единичные экземпляры произведений этого протестного движения. Однако, задушить этим, стремление народа и передовой части русского общества к объединению, не удавалось. Дело в том, что идея объединения нашла поддержку и у значительной части русского духовенства. В период оккупации России, Византия, на руководящие посты в русской церковной иерархии ставили своих людей. Их назначал Византийский патриарх. Они были, в основном, византийцами или болгарами. Но, заполнить, в Российских приходах, все свободные вакансии, пришлыми людьми, было невозможно. Поэтому священников и других церковных служек стали готовить на местах, из местного населения. Для этого была открыта сеть учебных заведений, таких как семинарии, бурсы, и т.д. Вскоре, из среды этих новых священнослужителей, стали вырастать крупные руководители русской церкви, способные исполнять любые должностные обязанности в ней, пользующиеся непоколебимым уважением и авторитетом, как у народа, так и у российского руководства. Одной из самых выдающихся фигур, того времени, среди лиц составляющих российскую церковную иерархию, был Сергий Радонежский, митрополит Алексий, воспитатель Дмитрия Донского, и другие.

Только, что народившееся новое российское духовное сословие, недавно вышедшее из народа, не потерявшее связи с ним, было пропитано русским духом. Поэтому, идея единения, естественно вошла в их души, а через них и в головы и души других людей.

Русские священнослужители видели и понимали, что христианство, каким его принесли греки, для России не пригодно, народ его не принимал. Под страхом наказания люди ходили в церковь, молились там христианскому богу, но, вернувшись домой, молились своим богам, праздновали свои старые праздники. Нужно было немедленно реформировать греческую версию христианства, сделать ее более мягкой, терпимой и доброй, т.е. приблизить ее к душевному складу русского народа. Так, в русском христианстве появились праздники соответствующие религиозным праздникам русов и других славянских племен. Для примера, привожу несколько религиозных и народных праздников Руси, признанных русской христианской церковью.

1) Проводы зимы и встреча весны, и, в тоже время, поминальный день — у русов – Красная Горка. В христианстве, сохранила свое название и одновременно названа Святая неделя.
2) Поворот солнца к лету, 2 декабря, у русов Коляда (бог торжеств и мира), у христиан – святки.
3) Радуница – у русов, весеннее поминовение усопших, у христиан — Фомина неделя.
4) 21 марта, весенний день равноденствия – день встречи весны. В этот день, по поверью русов, прилетают первые сорок жаворонков и приносят с собой весну. В честь этого, женщины пекли жаворонков, маленькие булочки в виде жаворонка, с глазами изюминками и раздавали их детям. Дети же шли с ними в поле, на скотные дворы, пели песни, и просили бога Велеса дать высокий урожай полевых и огородных культур и большой приплод у животных, а также обеспечить всех хорошим здоровьем и счастьем. Затем эти булочки съедались.

В христианской религии этот день, 21 марта, отмечается как день 40 мучеников. 5) У русов: проводы лета – Купала, у христиан – Иванов день, и т.д. Кроме этого, русская церковь признала народные праздники, такие, как масленица — весенняя встреча Солнца, где Солнце изображается в виде блинов, и другие. Кроме этого Русская православная церковь приняла и многие обычаи, извечно существующие у русов, такие как чистота тела и души, ставшие в новом христианском учении его постоянными канонами. Вот так, под давлением народа, при содействии новой духовной элиты, родилась новая версия христианской религии – Русское православие. У русского народа и его руководителей появилась идейная основа для дальнейшего развертывания объединительного движения и борьбы за освобождения русских земель от иностранной зависимости.

По мере роста и укрепления Московского княжества с его неистовыми князями, Москва постепенно становится центром, вокруг которого начинает сплачиваться будущее Российское государство. Объединение и сплочение княжеств, в первую очередь Северной Руси, идет разными дорогами и путями, от добровольных до силовых. Как бы это не делалось, но союз северных княжеств во главе с Москвой, постепенно разрастался и креп. Путы византийского и татаро-монгольского ига постепенно ослаблялись. В дали, пока еще мало заметно, стал светиться день, когда это иго совсем спадет. Московские князья, почувствовали рост своей силы настолько, что смели не принимать присланных Византией митрополитов и назначать своих.

Образование союза русских княжеств во главе с Москвой и укрепление его сильно напугало Византию, так как грозило ей, в первую очередь, потерей источника больших дармовых богатств. Н.М.Карамзин пишет: «Между достопамятностями Димитриева времени должно заметить частые путешествия греческих духовных сановников, особенно из Палестины, в Москву для собрания милостыни. Знаменитейший из них был иерусалимский архимандрит Нифонт, который посредством золота, вывезенного им из России, достиг патриаршества. Утесняемые неверными, греки пользовались усердием наших предков к святым местам и, требуя денег, для восстановления храмов разоренных, употребляли оные более на мирские, нежели на церковные нужды.» Это не считая, ежегодно посылаемых Москвой, крупных даров греческому императору и патриарху. А также ежегодных выплат патриархату на содержание церкви. Кроме того, поднимающаяся Россия становилась снова большой опасностью для благополучия Византии. Испугался возрождения единой, сильной России и Рим. Могли всплыть все фальсификации, в сработанной ими, истории Европы. И тогда, враждующие между собой восточная и западная части христианства, быстро нашли общий язык. Они постановили: не допустить возрождение России, как единого, мощного государства. Попытки же сделать это, задушить в корне.

Здесь возникла проблема, как и какими силами, осуществить это? Опыт уничтожения Руси европейской, сохранившийся в памяти народной, как Русь святая, без применения военной силы, теперь не годился. Не потому, что не было предателей. Предатели всегда найдутся. А потому, что не было идеи, которая повела бы за собой народ. Тогда было решено, провести удушение России военным путем. Но, какими военными силами и где их взять? Не объявлять же новый Крестовый поход, да и будет с него толк? Россия это не Палестина. Поэтому решили использовать для удушения России Татаро-монгольскую орду, находящуюся от них в определенной зависимости.

В Золотой орде, в это время, вся власть была в руках темника Мамая. (Темник, это звание военноначальника десятитысячного войска). Насильственно овладев Ордой, Мамай установил в ней свою неограниченную власть. Он даже самолично назначал и смещал ханов Орды. Вот к этому князю, так называл себя сам Мамай, недруги России и послали своё посольство. До этого, в Орде уже были эмиссары Византии и Рима, некоторые из них были советниками Мамая. Вот, что, по этому поводу сказано в «Слове о житии великого князя Дмитрия Ивановича»: «Мамай же, подстрекаемый лукавыми советниками, которые христианской веры держались, а сами творили дела нечестивых». Посольство нашло Мамая в состоянии ярости. Только что поступило сообщение о том, что Московский князь Дмитрий, на реке Вожа, разгромил лучшую часть его войска, бывшую под руководством одного из лучших полководцев Орды – Бегича. Сам Бегич убит. Мамай бушевал, кричал, что Дмитрия убьет, а Москву сотрет с лика Земли. Вообщем, как говорится, посольство пришло вовремя. Переговоры прошли легко и быстро. Было условлено, что Мамай, к лету, соберет большое войско и выступит против Москвы, а Константинополь и Рим обеспечат его всем необходимым, в том числе поможет и войском. Так состоялся сговор, по которому Москва должна быть разгромлена.

Немного охолонув Мамай « …видя, что россияне уже не трепещут имени могольского и великодушно решились противоборствовать силе силою, он долго медлил, набирая войско из татар, половцев, харазских турков, черкесов, ясов, буртанов или жидов кавказских, армян и самых крымских генуэзцев; одни служили ему как подданные, другие как наемники». (Н.М, Карамзин»).
Читая этот, далеко не полный список, меня поразили армяне. Им то, что нужно было на северных русских землях? Так бы и остался в недоумении, если бы не прочел в справочнике: «1045, Присоединение Армении к Византии». Так вот, оказывается, где зарыта собака. Не по доброй воле они пошли в Мамаево войско. Вместе с Мамаем должны были выступить Литва и Рязань. Теперь немного о крымских генуэзцах. Генуя, а это папские владения, в Крыму, во времена войны между Генуей и Византией (1348 – 1352) захватила Кафу (нынешняя Феодосия) и создала там свою колонию, члены которой пошли наемниками в войско Мамая, в расчете на грабеж русских земель. Но, этих наемников, не надо путать с Генуэзской черной пехотой, которая, в, то время, считалась лучшей и непобедимой пехотой Европы. Эта пехота в наемники пойти не могла, слишком дорого она стоила. Принять участие в походе и битве она могла только по поручению высшей Римской власти и, в первую очередь папы Римского. Так Риму нужна была победа над возрождающейся Россией, что он не пожалел своего основного резерва.

Среди наемников, в войске Мамая, были граждане многих Европейских стран, в том числе Византии и Польши. Не исключено, что в битве на Куликовом Поле принимали участие какие-то Византийские войсковые подразделения, но об этом наша официальная история скромно умалчивает. В отношении Литвы, вернее князя Ягайло Литовского, трудно поверить, что он, по своей воле, заключил союз с Мамаем на совместное выступление против Москвы. Дело в том, что в предстоящей битве, его войску придется воевать не только против русских, но и против своих собратьев, литовского войска молодых литовских князей, выступавших на стороне Дмитрия. Ягайло не знал, как поведет себя его войско во время битвы, не перейдет ли оно на сторону Москвы и поддержит молодых литовских князей. Скорее всего, ему римская католическая власть строго указала, поддержать Мамая. Указание не выполнить нельзя, а выполнять не хотелось, поэтому Ягайло и тянул, и шел медленно, да так и не дошел около 40 км до Поля Куликова. Откровенным предательством выглядит поведение Рязанского князя Олега, он сам связался с Мамаем и обещал ему выступить против Дмитрия по мере подхода мамаевого войска. Однако, перед Олегом стояла та же проблема, что и перед литовцем: как поведет себя в этой битве рязанское войско? Будет ли оно сражаться вместе с своими извечными врагами ордынцами, еще совсем недавно разоривших Рязань и ее земли, или перейдет на сторону Дмитрия. Олег знал, что из Рязанского княжества, в Войско Дмитриево ушла большая группа рязанцев. Поэтому, он, подумал, подумал да и остался на месте.
На исходе лета, в августе 1380 года, Мамай закончил формирование войска и медленно двинулся вперед, на Москву. Шел он через Дикое поле.

«Снова шли татары на Русь. Там, где прежде звенели ласковые славянские песни, там, где, бывало, девушки свивали с припевами тугие венки, ныне лишь ястреба взлетали с тревожным клекотом, лишь совы жалобно стонали по ночам. Там, где некогда соха ратовала за урожай, где окрик ратая бодрил коня, ныне лишь кроты рыли поле, жаждавшее плодоносить. Там, где прежде теснились очаги и кровли, где торг и труд собирали людей в одно место, ныне все покрыл бурьян и поселились щеглы. Снова шли татары на Русь» (С. Бородин).

Да, шли они по земле бывшей Руси. Руси – сохранившейся в душе народной как «Русь великая», «Русь святая». Та Русь, которую Владимир, при помощи предательства и наемников, стер с лица Земли. Осталась здесь лишь голая земля, лишь дикая степь. Да образовалась, на всем этом пространстве никем не охраняемая, свободная для любого врага, дорога, ко всем русским землям. И шли по этой дороге всевозможные враги и мучили русскую землю и русский народ, грабили и убивали. И никто их не мог защитить, некому было закрыть эту дорогу, дорогу бед и страданий. Дорогу, которую из-за своего тщеславия открыл Владимир, за что и был Византией назван святым. И вот новый враг идет на Русские земли, идет все по той же Владимировской дороге.
Какова сила этого врага, сколько в его войске воинов, этого никто не знает. Но войско по своим размерам, до этого времени, небывалое, как и небывалые размеры русского войска, ожидающего его на Куликовом поле. Потому, что задачи, которые они должны были решить, также небывалые.

О размере ордынского войска, мы можем судить по одному народному сказанию, в котором Мамай, в пылу гнева, сказал, отпуская русского разведчика, с явной целью запугать Дмитрия: «Смотри, руситский князь, на непобедимое войско! Смотри и запоминай! Кто в силах остановить бешеные тумены? Горы рассыплются в прах, стены крепостей падут от одного грохота копыт! Смотри, с чем иду в гости к вашему князю Дмитрию, осмелевшему рабу! Силы моей двенадцать орд да три царства, а князей со мной семьдесят три, а силы моей под пятьсот тысяч подходит! Да еще два алпаута с двумя великими ратями идут ко мне, а числа их воинов я и сам не знаю! Может ли Дмитрий, слуга мой, нас всех накормить и одарить»?

Время, когда готовился заговор против России, было для Дмитрия очень сложным. Умер митрополит Алексий, его воспитатель и духовник. На место Алексия греческий патриарх прислал Киприана, болгарина по рождению, но, действуя на свой страх и риск, Дмитрий его не принял. Он назначает на должность митрополита своего человека, русского Михаила (Митяя). Едет с ним к Сергию Радонежскому. Сергий благословил Митяя на митрополитство Московское. После этого Митяй, через Орду и Кафу, едет в Константинополь, к патриарху на утверждение. Однако в Константинополь он не доехал, на подходе к Византийской столице он внезапно умер. Судя по состоянию его здоровья, умер он не своей смертью, его отравили. Разве могли заговорщики, организующие поход против России, допустить чтобы руководителем Русской православной церкви стал русский человек, преданный России и русскому народу, верному помощнику князя Дмитрия.

На обсуждении создавшегося положения, Дмитрий с Сергием приняли решение: так как Россия, в данное время, не может оставаться без митрополита, принять Киприана. И не ошиблись. Киприан оказался достаточно патриотичным.
Получив известия о том, что Мамай закончил формирование своего войска и двинулся в направлении Москвы, Дмитрий «… разослал гонцов по всем областям Великого княжения, чтобы собрать войско и немедленно вести оное в Москву. Повеление его было исполнено с редким усердием: целые города вооружались в несколько дней; ратники тысячами стремились отовсюду к столице. Князья Ростовские, Белозерские, Ярославские, с своими слугами, — бояре Владимирские, Суздальские, Переславские, Костромские, Муромские, Дзмитровские, Можайские, Звенигородские, Углицкие, Серпуховские с детьми боярскими или с воинскими дружинами составили полки многочисленные, которые одни за другими вступали в ворота Кремлевские». ( Н.М. Карамзин)

Вскоре эти полки с распущенными знаменами вышли из Кремля в ворота Флоровские, Никольские и Константино-Еленские, провожаемые духовенством с крестами и чудотворными иконами и направились к Коломне.

«В Коломне соединились с Дмитрием верные ему сыновья Ольгердовы, Андрей и Димитрий, предводительствуя сильною дружиной Полоцкою и Брянскою. (В Архангельской летописи сказано, что с ними было 40 тысяч войска). Великий князь хотел осмотреть все войско; никогда еще Россия не имела подобного, даже в самые счастливые времена ее независимости и целостности: более ста пятидесяти тысяч всадников и пеших стало в ряды на обширном Девичьем поле». И это была только начальная цифра количества Русского войска. Сколько воинов на стороне Москвы приняло участие в сражении на Куликовом поле, никто не знает. Потому что небыло такой области на русской земле, из которой не пришли бы люди на защиту своей земли, своего народа, своих детей, жен, отцов и матерей. Они шли отрядами, группами и в одиночку, шли туда, где находилось войско в данное время, и вливались в него. Шли даже тогда, когда сражение уже шло. Всех принимали и никому не отказывали. Все имели право на бой с врагом, во славу и свободу своей земли, своего народа. Я уже говорил, что пришли воины из рязанской и тверской земли, как бы на это не смотрели их князья. Из Новгорода пришел отряд в 7000 человек. Да что там говорить о русских землях, пришли извечные сотоварищи по битвам с врагом — белорусские отряды, пришли отряды с Украины, ведь враг то общий. Приходили отряды из других соседних Руси земель, кроме поляков, которые по какому-то древнему обычаю, когда дело касается России, выступать на стороне ее врагов, даже во вред себе.

И опять Карамзин: «6 сентября войско наше приближалось к Дону, и князья рассуждали с боярами, там ли ожидать моголов, или и идти далее? Мысли были несогласны. Ольгердовичи, князья литовские, говорили, что надо оставить реку за собой, дабы удержать робких от бегства; что и Ярослав Великий, таким образом, победил Святополка и Александр Невский шведов. Еще и другое важнейшее обстоятельство было опорой сего мнения; надлежало предупредить соединение Ягайла с Мамаем. Великий князь решился – и, к ободрению своему, получил от св. Сергия письмо, в котором он благословлял его на битву, советуя ему не терять времени». В этом письме, если только Сергий не советовал ранее, была просьба, оповестить войско, что переходя через Дон, оно вступает на землю бывшей Великой Руси. Руси, называемой народом— Святой Русью. Руси, уничтоженной Владимиром.
Это был сильный шаг психологического воздействия на воинов. Сергий понимал это. Теперь каждый знал, что он бьется не только за землю современной ему России, но и за землю своих предков, а значит и предки, будут вместе с ним, сражаться за эту землю, за ее возрождение. А то, что эта земля, земля предков, свидетельствуют оставленные ими знаки. Знаки самой большой обсерватории Русов, располагавшейся на Куликовом поле.

«Теперь же пришла весть, что Мамай идет к Дону, ежечасно ожидая Ягайла. Уже легкие наши отряды встречались с татарскими, и гнали их. Димитрий собрал воевод, и, сказал им; «час суда божия наступает», 7 сентября велел искать в реке удобного броду для конницы и наводить мосты для пехоты». А сам, переправившись на Куликово поле, провел регосценировку.

«В следующее утро был густой туман, но скоро рассеялся, войско перешло за Дон, и стало на берегах Непрядвы, где Дмитрий устроил все полки к битве. В центре русского войска стоял большой полк, а на флангах – полки «правой руки» и «левой руки». Впереди был выстроен передовой полк. Русские войска имели сильный центр. Такая расстановка диктовалась тем, что Куликово поле было перерезано оврагами и реками. Это ставил войско Дмитрия в выгодное положение. Дон и Непрядва прикрывали русский тыл, а глубокие лесистые овраги, разрезавшие поле, не давали татарской коннице возможности ударить русским во фланги. Сразу же за переправой, ближе к полку левой руки, начинался большой лес, где расположился засадный полк.

Татаро-монголы стали развернутым фронтом. В центре стояла Черная генуэзская пехота.

Всю ночь, на 8 сентября русское войско стояло на своих местах. Дмитрий объехал его, призывал воинов на древней земле русов, стоять насмерть, не опозорить своих предков, защитить земли русские.

Как только забрезжило утро 8 сентября 1980 года, противостоящие войска двинулись друг на друга. Общий обзор обеих войск показывал, что татаро-монголов было больше. На сколько? Кто его знает. Черная генуэзская пехота, уверенная в своей победе, плотным строем двинулась на передовой полк. О том, что именно Черная генуэзская пехота начала сражение свидетельствует запись в одной из летописей: «И страшно было видеть две силы великие, съезжающиеся на скорую смерть. Татарская была сила черная, а русская сила в светлых доспехах». Она была уверена в своей победе. Да и кого бояться, ведь ей противостояли простые русские мужики. Как они ошибались. Они не знали, что это были не просто мужики, а добровольцы, потомки славных воинов русов. Русов, ударов пешего войска, которых, не выдерживало не одно войско Евразии. Даже прославленные римские легионы под ее ударами рушились как карточные домики. Черные пехотинцы, не знали, что противостоящие ей мужики, были не только потомками русов, но наследниками их воинского искусства, основанное на умении по своей воле изменять свое время. Изменив ход своего личного времени, эти бойцы становились неуловимыми для противника. И черная генуэзская пехота была разметана и уничтожена. После этого на передовой полк ринулась вражеская конница. Полк стоял на месте, стоял насмерть. Очень мало воинов из этого полка осталось в живых. Слава им всем, и живым, и мертвым! Своим героизмом они заложили основу победы русского войска.

Я не буду описывать весь ход этого сражения. О нем написано много книг и статей, и научного характера, часто очень противоречивых друг другу, и художественных произведений. Так, что любопытствующие могут вполне удовлетворить, свое любопытство ими. Я же остановлюсь на потерях живой силы, понесенных обеими сторонами, принявшими участие в этом сражении. Точных цифр потерь нет. Приводимые же цифры потерь, в разных летописях сильно разнятся друг с другом. Так Карамзин, опираясь на известные ему документы, пишет: «Дмитрий, провожаемый князьями и боярами, объезжая поле Куликово, где легло множество россиян, но в четверо более неприятелей, так, что по сказанию некоторых историков, число всех убитых простиралось до двухсот тысяч».

В «Сказании о Мамаевом побоище» говорится «И сказал князь великий Дмитрий Иванович: «Считайте, братья, сколько воевод и сколько служилых людей нет». Говорит боярин московский, именем Михайло Александрович, а был он в полку у Микулы у Васильевича, умел он хорошо считать: «Нет у нас, государь, 40 бояринов московских, да 12 князей белозерских, да 13 бояринов-посадников новгородских, да 50 бояринов Новгорода Нижнего, да 40 бояринов серпуховских, да 20 бояринов переяславских,, да 25 бояринов костромских, да 35 бояринов владимирских, да 50 бояринов суздальских, да 40 бояринов муромских, да 33 боярина ростовских, да20 бояринов дмитровских, да 70 бояринов можайских, да 60 бояринов звенигородских, да 15 бояринов углицких, да 20 бояринов галицких. А молодым людям счета нет, но только знаем: погибло у нас всей дружины двести пятьдесят тысяч и три тысячи, а осталось у нас дружины пятьдесят тысяч».

Меня сначала поразило заявление, что у ордынцев погибло людей в четыре раза больше. Какое же тогда войско было у Мамая? Если верить этой арифметике, то ордынцев погибло до миллиона человек, а значит, в войске ордынском народа должно было быть значительно больше миллиона. Сам же Мамай с преувеличением, сказал, что у него в войске пятьсот тысяч человек. Преувеличение? Не совсем. Подумав над этим, я вспомнил, что когда ордынское войско шло в нападение на какую либо страну, шло оно налегке, но зато вслед за ним полз огромный обоз с несчитанным количеством людей, задачей которых было собирать завоеванные богатства. Обозные люди, были жестокие люди, люди стервятники. Своей жестокостью они намного превосходили воинов.

Когда после удара засадного полка войско Мамая побежало, русские полки преследовали, гнали их пятьдесят километров, «до самой реки Мечи, убивали, топили, взяв стан неприятельский и несметную добычу, множество телег, коней, верблюдов, нагруженных всякими драгоценностями». Вот здесь, русские воины и посчитались с людьми стервятниками. Поэтому нет ничего удивительного в том, что орда потеряла в этой битве людей в четыре раза больше, чем русские войска.

Восемь дней стояло войско победителей на Куликовом поле, Хоронили погибших. Своих воинов хоронили, в основном в братских могилах. Отдельных, выдающихся людей, отправляли в колодах в родные города. Трупы врагов сжигали.

Возвращение великого князя в Москву было торжественно, но и печально. Велика была победа, но и велики были потери.
Мамай, бежал с Куликова поля с небольшой группой своих приближенных. Он, после тщетных попыток восстановить свою власть в Орде, забрал свои богатства, решил укрыться в Западной Европе. Для этого отправился в Кафу. Генуэзцы обещали ему защиту, однако по приезду туда он был убит. Европе не нужен был свидетель, знавший всю подноготную заговора против России и организацию своеобразного крестового похода против нее. Который, Европа так бездарно и позорно провалила.

Так почему же Великий князь Дмитрий перешол Дон?

Первое. Чтобы обезопасить свой тыл.

Второе. Не дать соединиться войскам Мамая с войском литовского князя Ягайло.

Третье. Чтобы русские воины не думали об отступлении.

Четвертое. Перейдя Дон, Дмитрий мог расставить на Куликовом поле свои воска так, как было наиболее выгодно ему для ведения сражения.

Пятое. Вступив первым на Куликово поле, Дмитрий поставил Мамая перед фактом, который изменить уже было нельзя. Мамай вынужден был вести бой по схеме предложенной Дмитрием.

Русские войска были расставлены так, что самым сильным у них был центр. Ордынцы привыкли вести бой с обхода противника с флангов. Дмитрий лишил их возможности осуществлять эту тактику. Фланги русского войска были прикрыты реками и оврагами. Вообще, на Куликовом поле, действия больших масс конницы были затруднены сильной пересеченностью местности. Мамаю не осталось ничего другого, как ударить русских по центру. Да и были у него большие надежды на Черную генуэзскую пехоту. Мамай и ударил. И сделал ошибку. Русский передовой полк не только выдержал удар черной пехоты, но рассеял ее и уничтожил.

И наконец, шестое. Перейдя Дон, войско Дмитриево вступило на древнюю землю Руси светлой, Руси великой, сохранившейся в памяти народной как Святая Русь. Это был сильнейший психологический ход. Узнав об этом, русское войско прониклось мыслью, что здесь, на земле Руси, они не одиноки, что вмести с ними, против врага, бьются и их предки. И пока предки с ними – они непобедимы. Это чувство породило массовый героизм русских воинов, который и привел к победе.

Что принесла русскому народу эта победа?

Одним из важнейших результатов этой победы было окончательное и безвозвратное падение Византийского ига. Четыреста лет Византия определяла всю жизнь русских племен и народов. Она, прикрываясь внедрением христианства, управляла ими по своим законам, безгранично эксплуатируя и грабя их. Уничтожив, буквально стерев с лица земли, руками предателей и наемников, Русь Европейскую, бывшую в те времена центром государственности русских народов, византийцы, затем, посодействовали раздроблению всех крупных русских княжеств, на сотни мелких. Которые постоянно воевали друг с другом и поэтому были неспособны к объединению во имя отпора общему врагу. А врагов на русские земли шло много, все кому не лень. Раньше, на пути этих врагов стояла Русь, она собой прикрывала все русские земли. Поэтому, все бессчетные кочевые племена и группы, идущие по дороге переселения народов, обходили их стороной. Владимир уничтожил Русь и все пространства, которые она занимала, оставил пустыми, превратив их в дикую степь. И теперь, кому надо и не надо, свободно шли по этой степи грабить русские земли. Этим же путем, без особого труда, пришла татаро-монгольская орда и установила над Русскими землями свое иго, в дополнение к византийскому.

Кстати говоря, не следует отделять друг от друга иго византийское и иго ордынское, они не разделимы. Это один из случаев, когда большое зло порождает и поддерживает меньшее. Ведь если бы Византия руками Владимира не уничтожила Русь, то никакого ордынского ига и в помине не было бы. Эти два зла навечно связаны друг с другом и поэтому, поражение и падение одного из них, привело к гибели и другого. Поражение войска Мамая, в создании, которого горячее участие принимала Византия, практически сделало татаро-монгольское иго эфемерным. Его никто не отменял, но подвластные этому игу русские княжества, не исполняли его, и исполнять не собирались. Так тянулось еще 100 лет, до стояния на реке Угре, после которого ордынского ига совсем не стало. Но зато появилось крупное, сильное государство под названием Россия.

Теперь про византийское иго. Практически, на территории Северной Руси, его не стало сразу же после победы русского войска на Куликовом поле. С этим прекратился золотой поток, который четыреста лет, беспрерывно, тек в Византию, что сразу сказалось на положении Византии. Византия последнее время, вела войну с турками, и терпело в ней поражение. Пользуясь этим, католическая церковь, во главе с папой, предложило императору и патриарху Византии заключить с ними унию. Надеясь, что этим будет прекращена постоянная церковная распря востока и запада. Папа обещал, что после принятия унии, он и западные государства, помогут Византии в ее войне с турками. Дальше цитирую Платонова: «Погибая от турок, греческие власти готовы были на всякие уступки папе, и уния, поэтому, была устроена так, что греки сохраняли свой церковный обряд, но признавали все католические догматы и главенство пап». В 1439 году, на соборе православного и католического духовенства во Флоренции, уния восточной и западной церквей была совершена. Итак, уния состоялась, а свое обещание, помочь Византии в войне против турок, и папа и западные государства как то забыли.

Окрепшая в многолетней борьбе с разными врагами Русская православная церковь, эту унию не приняла. «А в Москве решились отделиться от константинопольского патриархата, который предал православие папе, и впредь самим ставить себе митрополита по избранию собора русских архиереев. Новым порядком и был поставлен в митрополиты московско-рязанский епископ Иона». Так произошло обособление Русской православной церкви и Русской православной религии. С этих пор они стали самостоятельными и независимыми от всякого иностранного влияния.

В 1453 году Константинополь был взят турками, и Византийская империя рухнула, а вскоре и перестала существовать.

После Куликовской битвы объединительный процесс княжеств северной Руси вокруг Москвы пошел более активно. Многие, особенно мелкие княжества пограничные с Литвой, делали это с охотой и добровольно, других приходилось подталкивать военной силой, но без длительных войн, потому что народы Руси стояли за объединение, видели в Московском княжестве и его князе своих защитников. Вот что, по этому поводу писал Платонов: «С точки зрения тогдашних русских людей, события 1380 г. Имели такой смысл: Мамаева нашествия со страхом ждала вся северная Русь. Рязанский князь, боясь за себя «изменил» войдя в покорное соглашение с врагом. Другие крупные князья (суздальско -нижегородские, тверской) притаились, выжидая событий. Великий Новгород не спешил со своей помощью. Один московский князь, собрав свои силы, решился дать отпор Мамаю и притом не на своем рубеже, а в диком поле, где он заслонил собой не один свой удел, а всю Русь. Приняв на себя татарский натиск, Дмитрий явился добрым страдальцем за всю землю Русскую, а отразив этот натиск, он явил такую мощь, которая ставила его естественно во главе всего народа, выше всех других князей. К нему, как к своему единому государю, потянулся весь народ. Москва стала очевидным для всех центром народного объединения, и московским князьям осталось только пользоваться плодами политики Донского и собирать в одно целое шедшие в их руки земли».

Итак, процесс объедения народов вокруг Москвы продолжался. В Москве создаются первые государственные учреждения. Вся власть в создающемся государстве сосредотачивается в руках Великого князя и передается по наследству, старшему сыну. Объединительному процессу и нарождающемуся самостоятельному русскому государству много и полезно помогает обособившаяся, самостоятельная Русская православная церковь. Русское православие все шире распространяется среди народа, укрепляя в его сознании необходимость объединения и создания единого, сильного Русского государства способного защитить народ от любого врага.

В 1381 году Дмитрий Иванович начинает чеканить первые свои монеты – «чешуйки». В это же время, время становления централизованного, вокруг Москвы, государства, по-видимому, родились и его название — Россия и название народа населяющего его – русские. На мой взгляд, их никто не придумывал, никто не сочинял. Все произошло естественным путем. До появления нового государственного образования, вся территория, начиная от Дона и выше, называлась Северная Русь. Но, создающееся государство не включало в себя все находящиеся здесь земли. Поэтому, когда заходила речь о создающемся государстве, и в официальных разговорах и в церковных проповедях, чтобы выделить его из общего названия – Русь, стали говорить – Русь сия, то есть эта, а не какая-то другая. А потом, согласно русскому народному обычаю, все упрощать и укорачивать, выбросили мягкий знак и из двух слов сделали одно – Руссия. И стали так называть свое государство, а народ его населяющий — русскими. Кстати, это, хорошо объясняет непонятное: откуда в слове Россия взялась вторая буква – С. Со временем, буква «у» в слове Руссия была заменена на «о» и получилось – Россия.

Все это указывает на то, что единое, независимое русское государство — РОССИЯ, родилась в горниле Куликовской битвы и нигде больше. Те, часто слышимые заявления, в том числе и представителей патриотической оппозиции, о тысячелетней России, ложны. Если смотреть правде в глаза, то Руси не тысяча лет, а много, много тысяч лет, потому что русский народ и его предки Русы – один из самых древних народов Земли. Первые сведения о пришедших из Сибири Русах и созданном ими на Среднерусской возвышенности государстве Русь, встречаются в арабских источниках пятого тысячелетия до нашей эры. Надеюсь, что правда об этом скоро выйдет на поверхность. Меня поражает, в заявлениях о тысячелетней России, что в то время, даже в первые 300 лет от крещения Руси, на территории будущей России создавалась русская государственность. Как будто бы они не знают, что в это время русская земля была раздроблена на сотни мелких удельных княжеств, постоянно воюющих между собой. В этих условиях не могло идти любое строительство, тем паче русской государственности. Я думаю, что любому нормальному человеку понятно, что в состоянии большой раздробленности и разной подчиненности земель, закладывать в них какую-то государственность просто невозможно. А они твердят об этом. Мне не понятно, когда они говорят это, они действительно верят в то, что говорят или же это для других? Если это так, то на чью мельницу они льют воду?

Многие европеоидные историки старательно, в угоду западу, сильно принижают значение битвы на Куликовом поле. Хуже того, есть историки, называющие себя русскими, начиная с Гумилева и его последователей, утверждающие, что Куликовской битвы вообще не было, что это выдумка. Они основываются на том, что в западных исторических документах нет никаких упоминаний о ней. Для них русские народные сказания, былины, песни, летописи, народные описания битвы, и т.д. ничего не подтверждают, и правдой быть не могут. Поскольку на западе об этом нигде и никто не говорит. Они утверждают — истина только на западе. Однако, русская народная пословица гласит: «Свет всегда идет с востока, с запада идет Тьма». Человек может ошибаться, но народ никогда. Я думаю, что для тех, кто внимательно прочитал данную работу, вполне понятно, почему Западная Европа упорно замалчивает Куликовскую битву? Признать ее, значит признать все факты фальсификации Европейской истории и признать ее очередное позорное поражение в войне с Русью.

В то время, когда, после победы на Куликовом поле, на русской земле создавалось русское государство, и образовывался Русский народ, на Балканском полуострове, после падения Византии, начался тот же процесс. Шло создание нового государства, объединительным центром которого были Афины. По мере сплочения городов и земель вокруг Афин и введение единых для всех законов, начала образовываться новая нация, члены которой стали называть себя греками, отсюда, нация – греческая, а государство Греция. Таким образом, и Россия, и Греция, тесно связаны друг с другом одним историческим процессом. Этот процесс осуществился в ХУ столетии. Вот с этой даты и следует исчислять время рождения России с Русским народом и Греции с народом Греческим. Называть греками народы Балканского полуострова и прилегающих к нему островов неправомерно. У них есть свои наименования. Кстати говоря, Россия и Греция никогда не воевали друг с другом.

Бородин С. Дмитрий Донской. Москва, 1980
Велесова книга
Древняя русская литература. Москва, 1980
Изборник. Повести древней Руси. Москва, 1986
Иванченко А. Путями великого россиянина. «Славяне»,
№ 1, 1991
Карамзин Н.М. Предания веков. Москва, 1987
Киреевский И.Р. Мифы древних славян. Харьков, 2000
Между Непрядвой и Доном. Москва, 1980
Платонов С.Ф. Лекции по русской истории,
С.Петербург, 1993
Сергеев В.С. История древней Греции. Москва, 1948
Сергий Радонежский. Москва, 1991
Сибирь доисторическая. «Наука и жизнь», 11, 1954
Соловьев С.М. Чтение и рассказы по истории России.
Москва, 1990
Трехлебов А.В. Кощуны Финиста Ясного Сокола России.
Пермь, 2004
Тютчев Ф.М. Стихотворения. Письма из Москвы. 1978
Уваров В.И. Мироздание. Энергетическое устройство мира.
Томск, 2009
Уваров В.И. Глобальная земная катастрофа или всемирный
Потоп. Апшеронск. 2010
Универсальный энциклопедический справочник.
Белгород, 2009
Чивилихин В. Память. «Наш современник» №9, 1980

Источник

Текст книги «Путешествие в Тянь-Шань»

Автор книги: Петр Семенов-Тян-Шанский

Жанр: Книги о Путешествиях, Приключения

Возрастные ограничения: +12

Текущая страница: 24 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Властвовавшая в Китае туземная Миньская династия едва могла защитить пределы Срединной империи от кочевников и очень мало имела влияния на события, совершавшиеся около Тянь-Шаня. Но обстоятельства очень сильно изменились с тех пор, как на китайский престол в 1644 году взошла свежая силами Маньчжурская династия. В конце XVII века, когда маньчжурским императорам удалось окончательно подчинить себе все части Срединной империи, они обратили внимание и на среднеазиатское нагорье, где вступили в войну с Галданом, ханом Элютов, имевшим свою столицу в Хоргосе на реке Или близ нынешней Кульджи, т. е. у подножия Тянь-Шанских предгорий.

Борьба эта окончилась в 1696 году гибелью Галдана и совершенным сокрушением Элютского (Калмыцкого) царства, на развалинах которого возникло другое калмыцкое же Джунгарское царство, просуществовавшее с самых первых годов XVIII века до 1757 года. Это Джунгарское государство занимало все северное подгорье Тянь-Шаня в тесном смысле; на северо-западе оно простиралось до озера Балхаша, на севере – до Алтая. С одной стороны, оно сильно интересовало Китайцев, которые вели с Джунгарами беспрестанные войны, кончившиеся окончательным завоеванием Джунгарии во второй половине XVIII века, с другой – Россия находилась с Джунгарами то в мирных, то во враждебных отношениях.

В одном из столкновений, произошедших между Джунгарами и русской экспедицией Бухгольца на Иртыше, был захвачен в плен Джунгарами конвой русского каравана и между прочими пленными шведский сержант Иоганн Густав Ренат, попавший в русский плен в Полтавской битве и сосланный на житье в Сибирь. Этому Ренату обязаны мы недавно найденной в Швеции и напечатанной в 1881 году Русским Географическим обществом единственной современной картой прежней Джунгарии, на которой часть Тянь-Шаня от истоков Таласа до истоков Кунгеса (правого верховья реки Или) изображена с замечательной верностью.

Ренат, пробыв в Джунгарии 17 лет (с 1716 до 1733 года), научил Джунгар плавить железные руды, делать пушки и ядра, завел типографию с подвижными шрифтами – словом, был так полезен Джунгарам, что они, отпуская его с почетом в отечество в 1733 году, одарили его очень щедро. К сожалению, Ренат, умерший в Швеции в чине поручика, не оставил никакого описания своих путешествий, никакого маршрута, кроме интересной карты, начертанной им, очевидно, еще в Джунгарии. Причина этого кроется в том, что Ренат был не особенно грамотен и, доживая свой век на родине, был слишком занят своими служебными обязанностями.

Из карты Рената, однакоже, видно, что Тянь-Шаньское подгорье было лично осмотрено им. Не говоря уже об Илийской долине, как более постоянном его местожительстве, он, очевидно, объезжал весь Заилийский Алатау, Иссык-Кульскую котловину, был даже и в Тянь-Шане, по крайней мере в двух пунктах, а именно: на Альма-Арассанских теплых водах (на северном склоне Небесного хребта) и на перевале, ведущем с Текесского Джиргалана через главный хребет на Юлдуз. Особенно отчетливо на карте Рената изображены бассейны реки Или и озера Иссык-Куль. На северном берегу озера обозначено имя Усуней, а так как и ныне три племени Большой орды носят собирательное имя Усунь, то несомненно, что остатки Усуней, некогда властвовавших на Иссык-Куле, вошли в разноплеменный союз Казаков, или Кайсаков, которому Русские дали название Киргиз-Кайсацкого народа.

Ренат, очевидно, не только не начальствовал джунгарскими войсками, но и не принимал никакого участия в войнах Джунгар с Китайцами. Наиболее важные события этой войны, а именно истребление джунгарскими засадами китайских войск в ущельях Тянь-Шаня, между Турфаном и Урумчи, происходили в 1713, до прибытия Рената в Джунгарию. Да и по его карте очевидно, что на восточной окраине Джунгарии он никогда не был и составлял эту часть карты по весьма неточным расспросам. По характеру же местностей, особенно тщательно и верно нанесенных на карту, очевидно, что Ренат заведовал рудными и заводскими, а может быть, и строительными делами в Джунгарии, что на него возлагались некоторые организационно-административные поручения и что разъезды его были весьма многочисленны.

Время пребывания Рената в Джунгарии (1716–1733) было, впрочем, самым мирным в кратковременной истории этого государства, так как оно приблизительно совпадало с миролюбивым царствованием Юн-Джен (1722–1738) на китайском престоле. Только после отъезда Рената, уже в царствование Кян-Луня возгорелась борьба на жизнь и смерть небольшой Джунгарии с колоссальною Китайскою империей. Борьба эта охватила весь северный склон Тянь-Шаня и кончилась не только совершенным падением Джунгарского государства в 1757 году, но и поголовным истреблением до миллиона джунгарских Калмыков в Илийской долине и в самых диких ущельях Небесного хребта, где они искали себе спасения. Только 200 тысячам семейств из неджунгарских Элютов удалось бежать в русские пределы.

С этой поры (второй половины XVIII века) китайская власть утвердилась на обоих склонах Тянь-Шаня, и съемки миссионеров-иезуитов и китайских учеников их проникли и в эти местности, о чем свидетельствует единственный, впрочем, китайский астрономический пункт в Иссык-Кульской котловине Хонгор-Олон (Конур-Улен), определенный Китайцами на юго-западной стороне Иссык-Куля с достаточной верностью под 42°17′ с. ш.

К этому же времени относятся и скудные географические сведения, занесенные на страницы китайской государственной географии начала нынешнего века и тщательно сгруппированные Риттером и Гумбольдтом в их классических сочинениях об Азии. Наиболее интересные из этих сведений касаются, несомненно, знаменитого Муссартского горного прохода, расположенного на восточной стороне величественной горной группы Хан-Тенгри на дороге из города Кульджи на Или в город Аксу, расположенный уже на южном подгорье Тянь-Шаня, в Малой Бухарии, или Китайском Туркестане.

К югу от станции Гахча-Кархай, лежащей у подножия Муссартского горного прохода, по свидетельству китайской географии, перед взором путника расстилаются снежные поляны, очень глубокие зимой. Летом на вершинах встречаются снег, лед и болотистые места. Люди и животные движутся по тропинке над обрывом; всякий же, кто по неосторожности углубляется в снежные поляны, неминуемо погибает. После 3-х часов пути начинается ледник, где уже нет ни деревьев, ни травы, ни песку. Исполинские иглы и зубцы наваленных одна на другую ледяных масс, с пустыми, непроницаемыми для света трещинами поражают взор путника.

Шум воды, текущей подо льдом, походит на раскаты грома. Скелеты вьючных животных, верблюдов и лошадей разбросаны повсюду. Для облегчения пути, высечены во льду ступени, но они очень скользки и путь по ним опасен. Немало путников находят смерть на этих обрывах. Люди и животные пробираются здесь в страхе один за другим; будучи застигнуты бурею, они ищут убежища под огромными скалами. В тихие ночи слышатся здесь чудные, но наводящие ужас мелодические звуки: это эхо растрескивающихся ледяных масс. Лучшая дорога становится нередко неудобной на другой день. Таков горный проход Муссур-Даван (проход ледников).

Альпийский волк обитает на этих высотах; по раннему утреннему его следу всегда можно найти потерянную дорогу. Серые орлы своим криком также наводят заблудившегося путника на настоящий путь, так как они питаются трупами и костями, рассеянными по дороге. Небольшая птица ча-кэу, с красным клювом и красными лапами, летает большими стаями в ледниках и, как утверждают Китайцы, кладет свои яйца в лед.

Китайцы, для которых дорога из Кульджи в Аксу всегда имела большое значение, высылали из ближайших к перевалу станций каждое утро по 10 рабочих, для того чтобы в движущемся льду ледника высекать ледяные ступени. Иногда лед так размягчен, что путешественники проваливаются и погибают. Снег падает на Муссарте круглый год, а дождя здесь никогда не бывает. На южном склоне перевала ручей Муссургол (ледниковый поток) со страшной силой вырывается из-под льда и течет на юго-восток к малобухарской или восточно-туркестанской, реке Тарим и Лобнору. В трех днях пути от горного перевала к югу уже расстилается сухая пустыня, на которой не произрастает ни одно растение.

Ни один из европейских миссионеров, по-видимому, не был очевидцем Тянь-Шанского хребта, а китайские съемки в этой части империи производились китайскими учениками миссионеров. Результаты этих съемок изображены на известной карте Средней Азии, составленной знаменитым Клапротом. Карта эта для своего времени весьма удовлетворительна, но в частях Тянь-Шанского подгорья, посещенных Ренатом, уступает карте последнего.

Вот в каком положении были географические сведения о Небесном хребте, находившемся еще вне пределов Русской империи, когда я в 1855 г. задумал свое путешествие в Тянь-Шань, поддерживаемый в этом намерении Ал. Гумбольдтом и знаменитым автором «Землеведения Азии» Карлом Риттером.

В августе 1856 года, переправившись через реку Или, я впервые увидел снежный хребет, известный под именем Заилийского Алатау и служащий передовою цепью Небесного хребта. Никогда не забуду впечатления, произведенного на меня этим горным хребтом, представляющимся с реки Или грандиознее Швейцарских Альпов. В степной Илийской равнине я находился на высоте 1300 футов над уровнем моря. С этой равнины круто поднимался снеговой хребет, подножие которого было задернуто легким покрывалом сухого степного тумана, не позволявшего видеть ясно очертания не только предгорий, но и всего темного подножья хребта; но зато снежные вершины чрезвычайно отчетливо обрисовывались в совершенно прозрачной темно-голубой лазури.

Снежные вершины эти образуют на протяжении по крайней мере 180 верст непрерывный горный гребень, одетый сплошным снежным покровом и, по-видимому, нигде не пересеченный значительными выемками или седловидными углублениями. Напротив, все выемки между горными пиками были сплошь покрыты вечным снегом. Только на отдаленной восточной и западной оконечностях хребта видно было, что хребет опускался там ниже пределов вечного снега: снежная же средина хребта была увенчана трехглавым исполином, заметно превосходящим вышиной все остальные снежные пики хребта. Три вершины этого Талгарского пика (Талгарнын-Тал-Чеку), высотой (до 15 000 футов) едва ли не превосходящего европейский Монблан, очень сближены между собой.

Читайте также:  Какая река берет начало у экватора

От реки Или, имеющей у нынешнего Илийского поселка от 150 до 200 сажен ширины, считают не менее 70 верст до нынешнего областного города Верного, расположенного как раз у самой подошвы Заилийского Алатау, в том месте, где река Малая Алматы выходит на подгорье из горной теснины. Осенью 1856 года этот город, в котором ныне считается уже около 17 тысяч жителей, был еще в зародыше. В 1851 году первый русский отряд, переправясь через реку Или, прошел в Заилийское подгорье, разрушив здесь небольшое коканское укрепление Тоучубека, находившееся при слиянии рек Большой Алматы и Кескелен.

Но следуя далее вверх по Кескелену в лабиринте глубоких ложбин, по дну которых текут река и ее притоки, русский отряд был окружен такими многочисленными скопищами Коканцев и Каракиргизов, что едва мог уйти невредимо назад за Или. Только осенью 1854 года был послан отряд для основания в Заилийском крае русского укрепления, которое и было сооружено при выходе из гор речки Малой Алматы под именем укрепления Верного. В то время ближайшие окрестности Верного были еще так опасны, что через несколько дней после прихода отряда большой табун казачьих лошадей, кочевавший на ближайших к Верному пастбищах, был угнан коканскими Киргизами, головы же карауливших табун казаков были найдены воткнутыми на казачьих пиках на том месте, где пасся табун.

В следующем, 1855 году, до 9000 Коканцев подступали к Верному для того, чтобы разрушить укрепление, но, встретив сильный отпор, отступили. Летом 1856 года пришли в Заилийский край первые русские переселенцы из крестьян, водворившиеся здесь под охраною юного укрепления, и в этом же году было открыто с Заилийским краем почтовое сообщение, которым я и воспользовался для прибытия в Верное.

Ближайшие окрестности Верного в 1856 году были уже довольно безопасны, но, вообще спокойствие далеко еще не водворилось в Заилийском крае. Дерзкие набеги коканских подданных Киргизов, разграбивших русский караван (из которого пленные русские приказчики и казаки были проданы в неволю в Хиву) и угнавших у наших Киргизов до 15 тыс. голов скота, вынудили местное начальство, за месяц перед моим приездом, послать первый русский отряд через северную цепь Заилийского Алатау на р. Чу, на которой кочевали в то время коканские подданные Каракиргизы (Дикокаменные Киргизы) из племени Сарыбагиш, славившегося своею храбростью. Отряд состоял из двух рот пехотных солдат, посаженных на лошадей, двух сотен казаков, двух пушек и двух ракетных станков.

Сначала экспедиция шла благополучно. Перевалили через западное крыло Заилийского Алатау в Кестекском перевале, не превышающем высотою перевала Крестовой горы на кавказской Военно-грузинской дороге, спустились в долину реки Чу и, застав здесь множество каракиргизских аулов на кочевках, разгромили их и отбили много скота. Стоявший во главе отряда штабс-капитан Соловцов пошел далее к реке Талас, но тут, при незнании местности, заблудился в малодоступных дебрях южной цепи Заилийского Алатау и, возвратясь на Чу, нашел здесь уже такие многочисленные стойбища Каракиргизов, что отряду оставалось только идти назад в Верное, пробиваясь через густые массы неприятеля. Такое отступление через высокий горный перевал, по малознакомым тропинкам, мимо хорошо устроенных неприятельских засад, было крайне затруднительно.

Штабс-капитан Соловцов, прикрывавший отступление своего отряда с его орудиями, тяжелыми вьюками и ранеными, был изрублен вместе с 20 человеками, находившимися при нем. Так же погибали и раненые, отстававшие от отряда. Только мужество есаула Колтыбаева, вернувшегося почти с высоты горного перевала в атаку на преследующих его Киргизов и Коканцев, спасло весь отряд, орудия и ракетные станки. В конце концов казакам удалось отбросить Киргизов и Коканцев, потерпевших при этом страшный урон, в долину реки Чу, после чего отряд уже беспрепятственно возвратился в Верное.

Весь жаркий день 30 августа ехал я по равнине в направлении к Верному. Солнце уже скрывалось на степном западном горизонте, когда я наконец достиг предгорья Заилийского Алатау. Ветер приносил нам из Алматинских долин запах спелых яблок (Алма-ты значит – яблочное место). Ослепительные снежные вершины мерцали еще своими розоватыми отливами на лучах уже скрывшегося за видимым горизонтом солнца; более и более светлеющая луна блистала прямо над трехглавым снежным исполином, озаряя темное подгорье своим зеленоватым светом.

Приветливо блистали у подножья гигантского хребта бесчисленные огоньки, обозначавшие улицы и площади недостроенного Верного. Будущий город праздновал день тезоименитства своего Государя прекрасной иллюминацией. Фасады немногих достроенных и множества недостроенных домиков были украшены шкаликами. Площадь оживлялась военной музыкой и звуками русских песен. Иллюзия была полная. Огненные скелеты недостроенных домов обозначали их будущую архитектуру. Это был какой-то сказочный русский город, выросший как бы в один день в глубине Средней Азии, у подножия Небесного хребта, или, по крайней мере, передовой его цепи.

Когда я проснулся на другой день, города не оказалось. Была одна длинная деревянная казарма, фундамент церкви, чистенький домик пристава Большой орды и немного только что отстроенных домиков наиболее зажиточных казаков; все же остальное население, превышавшее 2500 человек, было расположено кое-как на биваках, возле груд наваленных для построек бревен, страшно растрескавшихся в сухом климате подгорной равнины.

Ныне Верный бесспорно лучший и самый цветущий русский город Средней Азии, имеет 17 тыс. жителей, много хороших каменных двухэтажных домов, прекрасный, просторный каменный гостиный двор, две церкви красивой архитектуры. Но лучшим украшением Верного служат прекрасные сады, разведенные вокруг города русскими переселенцами в местности, где прежде не было никакой древесной растительности. Жители города занимаются земледелием, садоводством, ремеслами и торговлей.

Посетив прекрасную, заросшую садами диких яблонь и абрикосов, Алматинскую долину, я скоро собрался в путь к озеру Иссык-Куль и к подножию главного Тянь-Шаньского хребта. Предупреждая меня об опасностях пути, местное начальство очень радушно снабдило меня конвоем и сухарями и приискало вьючных лошадей. Решено было, что в первую экскурсию я отправлюсь на восточную оконечность Иссык-Куля, где, по соображениям местных властей, не должно было в это время быть никаких кочевок, так как обитающее там каракиргизское племя Богу, после кровавых распрей с более воинственным племенем Сарыбагишей, было вытеснено ими с кочевок и удалилось к востоку, в китайские пределы, оставив между собою и Сарыбагишами, признававшими в то время коканское подданство, нейтральную полосу, никому не принадлежавшую. Другую экскурсию, с более многочисленным конвоем, решено было предпринять в долину реки Чу, в виде рекогносцировки, на место недавнего побоища с целью определить положение кочевки только что бывших с нами во враждебных отношениях Сарыбагишей.

Для того чтобы достигнуть Иссык-Куля с восточной стороны, пришлось обойти всю снежную средину Заилийского Алатау, следуя на восток вдоль подножья хребта, а там, где он уже ниже снежной линии, повернув круто на юг, пересечь обе его цепи: северную в двух перевалах, высота которых не превышала 6500 футов, а южную – в еще менее высоком перевале Санташе. С Санташа я достиг беспрепятственно, после 7-дневного перехода от Верного, до очаровательных берегов Иссык-Куля, близ того места, где, по рассказам Киргизов, при низком стоянии воды торчат из нее развалины древнего, по всей вероятности, усуньского города «Красной долины». Замечательно, что имя это как будто сохранилось и доныне, так как и до сих пор Киргизы называют эту местность Кизил-Кия, т. е. красный яр.

Хотя мы не встретили ни души во всей долине Иссык-Куля, но оставаться на ночлег на берегу озера было неудобно, так как огни наши можно было бы видеть со всякого места на Кунгее (северном берегу Иссык-Куля) и Терскее (южном его берегу), а это могло навести на нас одну из тех сильных каракиргизских шаек, которые свободно рыскали в это время между кочевьями враждующих Сара-Багишей и Богинцев и легко могли напасть на нас, так как нас было всего только 14 человек. Поэтому мы предпочли ночевать на южном склоне спускающейся к Иссык-Кулю южной цепи Заилийского Алатау, в таком ущелье, где наши огни не бросались в глаза Каракиргизам, следующим вдоль Кунгея.

На другое утро я вполне насладился видом необъятной поверхности темно-синего озера, за которым поднималась поражающая своим величием главная цепь Небесного хребта. Прямо против нас, за озером, поднимался стеной величественный хребет. В ближайших к нам частях беспредельно тянущейся от востока к западу горной цепи снежные покровы непрерывного ряда исполинов нисходили до половины их высоты, резко гранича с темной полосой своего подножия; но чем далее к западу, тем более узкой становилась эта темная полоса подножия, и ближе к западной оконечности озера исчезала за горизонтом, так что снежный покров горных исполинов как бы спускался непосредственно до темно-синей, зеркальной поверхности озера.

Более величественный вид едва ли где-либо существует на земном шаре, так как Иссык-Куль – одно из обширнейших альпийских озер на земле и находит себе соперников только в озерах Хуху-Нор в Тангуте, Тенгринор в Тибете и Титикака на границе Перу и Боливии в Америке. Впрочем, все эти озера лежат на несравненно более значительных абсолютных высотах, с которых соседние с ними горы не могут уже представляться столь величественными.

Температура кипения воды дала мне для абсолютной высоты уровня Иссык-Куля казавшуюся мне тогда почти невероятной цифру в 4500 футов абсолютной высоты; по новейшим же, более точным и продолжительным барометрическим наблюдениям, уровень Иссык-Куля оказался даже на 5600 футов высоты, следовательно, все-таки вдвое ниже Титикака и Тенгринора, между тем как соседние с Титикака исполины Андо-Кордильеров несколько ниже Тянь-Шаньских; озеро же Тенгринор находится в очень большом отдалении от исполинов Гималайского хребта, а ближайшие к нему горы, по-видимому, не особенно много возвышаются над озером. Как ни манили меня к себе долины и вечные снега Небесного хребта, но достигнуть до них в этом году нельзя было и думать. Достаточно было на этот раз прикоснуться к солоноватой волне Иссык-Куля и увидеть за ним всю величественную панораму Небесного хребта.

Возвратясь в Верный, я немедленно отправился во вторую из предположенных экскурсий и на этот раз уже с более многочисленным конвоем из казаков. Верстах в 25 от Верного, к западу, мы наткнулись на шайку каракиргизских разбойников, немилосердно грабивших небольшой караван, шедший из Ташкента в Верный. Наше появление заставило шайку обратиться в бегство. Мы сильно преследовали ее; нагоняемые нами киргизские всадники побросали все свои доспехи и платье и наконец зажгли по ветру, навстречу нам, сухую степь подгорья, так что дальнейшее преследование сделалось невозможным.

Мы перешли северную цепь Заилийского Алатау в том самом Кестекском перевале, через который следовала и наша первая военная экспедиция, углубившаяся в это предгорье Небесного хребта. С гор видели коканскую крепость Токмак и, спустившись в долину реки Чу, не нашли в ней ни живой души.

Река Чу выходит здесь из узкого ущелья в широкую, прекрасную, плодородную долину, пользующуюся хорошим климатом. В ней ныне на месте прежней коканской крепости стоит цветущий русский окружный город Токмак, заселенный с 1867 года русскими переселенцами из Малороссии. Город состоит из укрепления, собственно города и двух слободок, правильно и широко распланированных, имеет церковь и мечеть, базарную площадь, окруженную деревьями, и много небольших садов. Жители города занимаются земледелием, огородничеством, садоводством и торговлей.

Не встретив никакой опасности в прекрасной, но тогда пустынной Чуйской долине, мы решились для большей безопасности ночью идти далее вверх по реке Чу, к озеру Иссык-Куль по дикому ущелью Буам, через которое эта значительная река прорывается с иссык-кульского плоскогорья. При блеске частых молний и фантастическом свете луны, по временам проглядывавшей из-за быстро гонимых ветром туч, при необходимости часто подниматься и спускаться по крутым тропинкам (бомам), нависшим над пенистою и шумною рекой, до того наполнившейся в то время водой, что броды через нее были затруднительны и опасны, – Буамское ущелье показалось нам чрезвычайно мрачным и даже ужасным. Мы остановились на ночлег в самой дикой части ущелья, между двумя бомами, опасаясь, разумеется, быть открытыми в этом месте каким-нибудь скопищем Киргизов, которые легко могли весь наш бивак, прижатый к шумной реке, завалить сброшенными с гор каменьями.

Ныне Буамское ущелье, страшное во время моего путешествия, совершенно изменило свой характер. Через него проведена прекрасная почтовая экипажная дорога, идущая на протяжении верст пятнадцати по искусственным горным карнизам, устроенным саперами при помощи пороховых взрывов. Она проходит два большие моста, смело переброшенные через шумную и пенистую реку Чу. Дорога совершенно безопасна, кроме бродов через речки, впадающие в Чу. Дорога эта, строившаяся несколько лет, соединяет город Токмак с нынешним окружным городом Иссык-Кульского округа Караколом.

Гораздо приветливее показалась нам на другое утро ближняя к Иссык-Кулю часть Буамского ущелья. При выходе из его теснин, там, где долина уже становится просторнее, мы встретили первые юрты Каракиргизов. Мужчины бежали из них прежде, чем мы успели их заметить; женщины, верные своему домашнему очагу, со смертной бледностью на лицах бросались перед нами на колени, полагая, что последний час их настал, – так сильно было еще впечатление недавнего разгрома их аулов и битвы, в которой так много погибло их родичей. Успокоились они только тогда, когда мы обошлись с ними приветливо и одарили их подарками. От этих женщин узнали мы, что находились всего только верстах в 15 от Иссык-Куля, на западном прибрежье которого кочевали почти все Сарыбагиши, после своего последнего столкновения с русскими войсками.

Прибытие наше было совершенно неожиданно, о чем свидетельствовала такая масса конских табунов, никуда не убранных Каракиргизами, что нам местами даже трудно было пробираться между ними при быстром переезде в аул хромого Умбет-Алы, старшего их султана; отец его Урман погиб года за два перед тем в схватке с Богинцами, но слава о нем гремела между киргизским племенем от Небесного хребта до Иртыша и Урала, как о храбрейшем батыре (богатыре), особливо с тех пор, как подвластные ему Каракиргизы победили и истребили знаменитого киргизского султана Кенисару, которого можно назвать Митридатом Киргизской степи, так как он в течение более 10 лет не без успеха боролся с русскими отрядами, защищая свободу и независимость своих родных степей.

Враги наши встретили нас, однакоже, гостеприимно. Сам Умбет-Ала, как утверждали встретившие нас его дядья и братья, не был дома: на верховьях Таласа он занимался приготовлением к большой тризне по нескольким стам Сарыбагишей, погибших в недавних боях с Русскими на Чу и у Кум-Муруна, где нашел свою гибель и храбрый наш офицер Соловцов. Очевидно, Сарыбагиши думали, что мы представляем только авангард более сильного отряда, спрятавшегося в засаде в горах, и, убедившись в наших миролюбивых намерениях, могли только радоваться такому благополучному исходу нашего появления.

Благодаря этому обстоятельству я снова увидел очаровательное озеро, на этот раз с западной его оконечности. Первую ночь мы провели посреди каракиргизских аулов, на самом берегу озера; вторую – на склоне южной цепи Заилийского Алатау, откуда опять за необъятной поверхностью темно-синего озера представилась, но только в другом виде, та же чудная панорама снеговой цепи Небесного хребта, с поднимающимися и утопающими на дальнем востоке в темно-синей поверхности озера снеговыми вершинами. Мы вернулись в Верный самым прямым путем с озера Иссык-Куль, в три дня усиленного перехода через страшно высокие горные перевалы Дюртнын и Кескелен, превышающие 10 тысяч футов абсолютной высоты. и разделенные глубокой продольной долиной реки Кебина.

Так как в следующем году я исследовал все главные перевалы Заилийского Алатау, то рельеф этой горной группы, составляющей передовое со стороны Балхашско-Илийской низменности звено Небесного хребта, вполне выяснился.

Заилийский Алатау состоит из двух параллельных цепей, разделенных глубокой продольной долиной и связанных горным узлом как раз в меридиане середины озера Иссык-Куль, там, где поднимается Талгарский пик. В продольной долине текут в совершенно противоположные стороны от горного узла: на восток – Чилик, вырывающийся в Илийскую долину в меридиане восточной оконечности Иссык-Куля, т. е. там, где уже Заилийский Алатау опустился ниже снежной линии, а на запад – Кебин, впадающий в реку Чу.

Продольная долина, в которой текут реки Кебин и Чилик, очень углублена, и дно ее лежит ниже уровня озера Иссык-Куль (а именно 4 до 4500 футов), между тем как средняя высота горных перевалов, как северной, так и южной цепи, между прорывом Чилика и Кестекским проходом, или между меридианами оконечностей Иссык-Куля (на протяжении 180 верст), составляет от 9 до 10 тысяч футов. Немного выше этой высоты, а именно на 10 тысяч футов, начинается снежная линия на северном склоне Заилийского Алатау.

Вечные снега питают на этом северном склоне довольно многочисленные речки, которые, подобно Кестеку, Кескелену, Алматы, Талгару, Иссыку, Тургеню, Чилику, быстро спускаются на прекрасно орошенное благодаря им подгорье, образующее вследствие того один из лучших оазисов Средней Азии. Бурные, шумные, неистовые в своем горном течении, прохладные речки разбираются во все стороны на подгорье арыками или поливными канавами и, оплодотворяя превосходную наносную почву, почти не доходят до реки Или, испаряясь на пашнях и впадая, можно сказать, непосредственно в воздушный океан.

Понятно, что вследствие таких особенностей орошения подгорье Заилийского Алатау должно было привлечь к себе оседлую земледельческую колонизацию, которая и приютилась здесь, кроме цветущего земледельческого и торгового города Верного, в Софийской и Надеждинской станицах, Любовном хуторе и Кестеке. В Заилийском крае от реки Или до снежного гребня можно различить пять зон или этажей.

Нижняя, или степная зона, самая широкая, имеет от 1300 до 2000 футов высоты и простирается от русла реки Или до появления первых волнений почвы, образуемых поднятием горной системы. Зона эта характеризуется наиболее сухим континентальным климатом, песчаной почвой и слабым вообще орошением, потому что речки, ослабленные ирригацией в подгорной зоне, иссякают именно в начале степной зоны, не доходя до реки Или. Горных обнажений в этой зоне почти вовсе не встречается; растительность оригинальная, степная, до такой степени характерная для Арало-Каспийской низменности, что растений европейской флоры здесь почти вовсе не имеется. Скудная древесная растительность тянется только вдоль течения Или и очень немногих речек, которые подобно многоводному в своих верховьях Чилику кое-как достигают главной, становой реки.

Единственными деревьями Илийской ложбины представляются два среднеазиатских вида тополя (Populus euphratica Ol. и P. pruinosa Schr.), вновь открытый мной вид ясени (Fraxinus potamophila Herd.) и серебристая джигда (Eleagnus hortensis M. Bieb.). Из высоких кустарников выдается красотой особый вид барбариса (Berberis integerrima Bunge), с крупными кистями душистых цветов золотого цвета и кругловатыми розовыми ягодами; очень распространены также породы гребенщиков (Tamarix elongata Led. и hispida Wild.) и два европейские вида ив (Salix fragilis L. и purpurea L.).

Травы и мелкие кустарники исключительно принадлежат степной фауне. Между ними особенно многочисленны породы астрагалов, в том числе вновь найденные мною виды (Astr. iliensis Reg. и Astr. halodendron Reg.), солянковых (Salsolaceae) и между прочим превосходная для корма лошадей на киргизских зимовках трава ибелек (Ceratocarpus arenarius). Поразительную особенность этой зоны составляет чрезвычайно странное растение красного цвета (Cynomorium coccineum L.), лишенное листьев и распространяющее вокруг себя отвратительный запах. Характерна также для степной зоны среднеазиатская порода невьющихся вьюнов (Convolvulus subsericeus, pseudocontabrica, Gortchakovii Schr. и C. Semenovi Herd.).

Источник

В августе 1856 года переправившись через реку или

Бестселлер - Сергей Владимирович Михалков - Фильмы-сказки. Выпуск IV - читать в ЛитВек

Бестселлер - Рейчел Кейн - Волчья река - читать в ЛитВек

Бестселлер - Рейчел Кейн - Тёмный ручей - читать в ЛитВек

Бестселлер - Уильям Лэндей - Защищая Джейкоба - читать в ЛитВек

Бестселлер - Виталий Валентинович Бианки - Лесная газета. Сказки и рассказы - читать в ЛитВек

Бестселлер - Виктор Олегович Пелевин - Искусство легких касаний - читать в ЛитВек

Бестселлер - Хэл Элрод - Магия утра. Как первый час дня определяет ваш успех - читать в ЛитВек

Бестселлер - Донато Карризи - Сборник

  • « первая
  • 34
  • 35
  • 36
  • 37
  • 38
  • . . .
  • последняя (71) »

2 августа 1377 г. на юго-восточной окраине нижегородского княжества, близ границы с владениями мордовских князей, московско-нижегородское войско было разгромлено внезапно напавшими на него татарами.

«И собралось великое войско, и пошли они за реку, за Пьяну. И пришла к ним весть о том, что царевич Арапша на Волчьей Воде. Они же повели себя беспечно, не помышляя об опасности: одни — доспехи свои на телеги сложили, а другие — держали их во вьюках, у иных сулицы оставались не насаженными на древко, а щиты и копья не приготовлены к бою были. А ездили все, расстегнув застежки и одежды с плеч спустив, разопрев от жары, ибо стояло знойное время. А если находили по зажитьям мед или пиво, то пили без меры, и напивались допьяна, и ездили пьяными. Поистине — за Пьяною пьяные! А старейшины, и князья их, и бояре старшие, и вельможи, и воеводы, те все разъехались, чтобы поохотиться, утеху себе устроили, словно они дома у себя были.

А в это самое время поганые князья мордовские подвели тайно рать татарскую из Мамаевой Орды на князей наших. А князья ничего не знали, и не было им никакой вести об этом. И когда дошли наши до Шипары, то поганые, быстро разделившись на пять полков, стремительно и неожиданно ударили в тыл нашим и стали безжалостно рубить, колоть и сечь. Наши же не успели приготовиться к бою, и не в силах ничего сделать, побежали к реке к Пьяне, а татары преследовали их и избивали» (9, 89–90).

Поражение русских на Пьяне позволило татарам в 1377–1378 гг. осуществить еще целый ряд опустошительных набегов на нижегородские и рязанские земли. Едва-едва наладившийся оборонительный антиордынский союз князей оказался под угрозой распада. Повсюду стали слышны разговоры о том, что Дмитрий Московский не в силах справиться с ролью военного «сторожа» Русской земли, главы княжеского союза. Спасти престиж внука Калиты, смыть позор поражения на Пьяне могла только крупная победа над татарами, одержанная под командованием самого Дмитрия Московского. И вот в августе 1378 г., узнав о вторжении в рязанскую землю посланного Мамаем воеводы Бегича, князь Дмитрий выступил на помощь рязанцам. Впрочем, он защищал не только их, но и свое собственное княжество: расправившись с Рязанью, Бегич намеревался двинуться на Москву. Два войска встретились в рязанской земле, на берегу небольшой речки Вожи.

Подлинный героизм скуп на слова и не любит патетики. В лаконизме летописного рассказа об этой битве отразилась важная черта мировоззрения самого князя Дмитрия и его окружения, которую можно определить как деловитость. Война была для них прежде всего повседневным делом, своего рода ремеслом, которое требует пота и крови, опыта и сноровки, но отнюдь не нуждается в словесных украшениях.

«В год 6886 (1378). В этом же году ордынский князь, поганый Мамай, собрав многочисленное войско, послал Бегича ратью на великого князя Дмитрия Ивановича и на всю землю Русскую.

Великий же князь Дмитрий Иванович, услышав об этом, собрал много воинов и пошел навстречу врагу с войском большим и грозным. И, переправившись через Оку, вошел в землю Рязанскую и встретился с татарами у реки у Вожи, и остановились обе силы, а между ними была река.

По прошествии немногих дней татары переправились на эту сторону реки, и, нахлестывая коней своих и закричав на своем языке, пошли рысью, и ударили на наших. А наши ринулись на них: с одной стороны Тимофей окольничий, а с другой стороны — князь Даниил Пронский, а князь великий ударил в лоб татарам. Татары же сразу побросали копья свои и побежали за реку за Вожу, а наши стали преследовать их, рубя и коля, и великое множество перебили их, а многие из них в реке утонули. И вот имена убитых князей их: Хазибей, Коверга, Карабулук, Костров, Бегичка.

А когда приспел вечер, и зашло солнце, и померк свет, и наступила ночь, и сделалось темно, то нельзя было гнаться за ними за реку. А на другой день с утра стоял сильный туман. А татары как побежали вечером, так и продолжали бежать в течение всей ночи. Князь же великий в этот день только в предобеденное время пошел вслед за ними, преследуя их, а они уже далеко убежали. И наехали в поле на брошенные становища их, и шатры, и вежи, и юрты, и алачуги, и телеги их, а в них бесчисленное множество всякого добра, и все это брошено, а самих нет никого — все побежали в Орду.

Князь же великий Дмитрий возвратился оттуда в Москву с победой великой и рати свои распустил по домам с большой добычей. Тогда были убиты Дмитрий Монастырев да Назарий Данилов Кусаков. А побоище это произошло одиннадцатого августа, в день памяти святого мученика Евпла-диакона, в среду вечером. И помог Бог князю великому Дмитрию Ивановичу, и одолел он ратных, и победил врагов своих, и прогнал поганых татар.

И посрамлены были окаянные половцы, возвратились со стыдом, потерпев поражение, нечестивые измаильтяне, побежали гонимые гневом Божьим! И прибежали они в Орду к своему царю, вернее же, к пославшему их Мамаю, потому что парь их, которого они в то время имели у себя, никакой властью не обладал и ничего не смел делать без согласия Мамая, а вся власть была в руках Мамая, и он владел Ордой:

Мамай же, увидев разгром дружины своей, остатки которой прибежали к нему, и узнав, что погибли князья, и вельможи, и алпауты и что много воинов его побито, сильно разгневался и разъярился злобой. И в ту же осень, собрав уцелевшие силы свои и набрав много новых воинов, пошел стремительно ратью, изгоном, не подавая вестей, на Рязанскую землю. А князь великий Олег не изготовился и не встал на бой против них, но побежал из своей земли, а города свои бросил и бежал за Оку-реку. Татары же пришли и захватили город Переяславль и другие города, и сожгли их, и волости и села повоевали, и много людей убили, а иных в полон увели, и вернулись в свою страну, причинив много зла земле Рязанской» (9, 92–95).

Среди ордынских вельмож поражение на Воже вызвало сильные раздоры. Однако сторонники новой попытки покорения Руси взяли верх. Опустошив Рязанскую землю, Мамай расчистил себе путь на Москву. Понимая, что этот поход решит его судьбу, Мамай не спешил. На протяжении всего 1379 и первой половины 1380 г. ордынский правитель копил силы, искал союзников, вербовал наемников. Он наладил связи с великим князем литовским Ягайло, нанял в Крыму отряд генуэзцев.

Одновременно Мамай пытался добиться успеха самым простым способом: уничтожив Дмитрия или же по меньшей мере рассорив его с главным союзником — князем Владимиром Серпуховским.

Источник

В августе 1856 года переправившись через реку или

СЕМЕНОВ ТЯНЬ-ШАНСКИЙ П. П.

Глава первая

Заключение Парижского мира. — Моя поездка в деревню в возвращение. — Первые мероприятия Александра II. — Поддержка, оказанная моему путешествию Географическим обществом. — Переезд Нижний — Казань — Кунгур — Урал и Екатеринбург. — Западно-Сибирская низменлость. — Сибирская езда и некоторые особенности местного населения. — Ишимская степь. — Иртыш и Омск. — Генерал-губернатор Гасфорт. — Потанин и Валиханов. — Барабинская степь и Каинск. — Переправа через Обь в Бердском. — Барнаул. — Путешествие на Алтай. — Колыванское озеро. — Змеиногорск. — Реки Уба и Ульба и окружающие их белки. — Риддерск и Ивановский белок. — Путь в Семипалатинск.

Со времени моего возвращения в Петербург в 1855 году из двухлетнего заграничного путешествия во всех слоях столичного общества происходили оживлённые толки о том, следует ли спешить заключением мира, или, наоборот, продолжать войну. Весь промышленный и финансовый мир стоял за скорейшее заключение мира, в военных же и патриотических кругах преобладало мнение о продолжении войны.

Тем не менее, в правительственных сферах стремление к миру одержало верх, и князь Орлов был послан на Парижскую конференцию.

В начале осени я приехал к себе в деревню, где имел счастье встретить моего уже трёхлетнего сына здоровым и невредимым: с необыкновенной любовью и самоотвержением вырастила его достойная воспитательница моей жены, Екатерина Михайловна Кареева.

С наступлением первых признаков весны 1856 года я поспешил вернуться в Петербург, где у меня было много дела. Мирные переговоры в Париже уже шли к концу, а ни о каких реформах ещё не было слуху, хотя передовые люди столичной интеллигенции были глубоко убеждены, что самая неизбежная из реформ — освобождение крестьян — не заставит себя долго ждать. В провинции, наоборот, поместное дворянство было ещё очень далеко от мысли даже о возможности освобождения крестьян. Конечно, и в Петербурге никто не решался называть предстоявшую законодательную реформу «освобождением крестьян». И когда первым законодательным актом царствования Александра II явилось высочайшее повеление [36] о каких-то переменах в военных формах, — причём, между прочим, в форме генералов были введены красного цвета брюки, — то это дало повод лицам, склонным к лёгкому остроумию, говорить: «ожидали законы, а вышли только панталоны!».

Конечно, в перемене форм выразилась слабость Александра II к формам одежды, не оставлявшая его до конца жизни. Однажды, уже в последние годы своей жизни, когда ему представлялся молодой офицер, впоследствии известный путеш (ествен) ник (Б. Л. Громбчевский (Л. В.)) , заказавший себе для этого новый мундир у одного из лучших портных в Петербурге, Александр II, отнесясь к представлявшемуся очень благосклонно, не удержался от замечания, что какой-то кантик на воротнике мундира был нашит неправильно, и спросил его несколько строгим голосом, у какого портного он заказывал мундир. Услыхав в ответ имя известного портного, государь сказал: «скажи ему, что он — дурак».

В Географическом обществе при прежнем вице-председателе Муравьеве я нашёл секретарём после умершего В. А. Милютина талантливого и выдававшегося между молодыми учёными в области экономических наук Евгения Ивановича Ламанского. Энергично принялся я за окончание обширного дополнения к первому тому риттеровой Азии и нашёл себе живое и деятельное содействие в почтенном и лучшем в России синологе, Василии Павловиче Васильеве (Знаменитый востоковед и китаист (1818 — 1900), профессор и почетный член Петербургского университета, с 1886 г. академик (Л. Б.)) , с которым я очень сблизился в это время и который был действительно светлой личностью и горячим патриотом. В течение зимы 1855 — 56 годов работа моя, уже давно начатая, пришла к концу. Вместе с тем был закончен мной и перевод частей риттеровой Азии, относящихся до Тянь-шаня и Западной Сибири и вызывавших к ним ещё более обширные дополнения. Этим-то предлогом я и воспользовался, чтобы осуществить свою заветную мечту — путешествие в Среднюю Азию.

Но не только выставить на первый план желание мое проникнуть в Тянь-шань, но даже вообще сообщать кому бы то ни было о моей твёрдой решимости проникнуть туда было бы с моей стороны крупной ошибкой, так как такое намерение встретило бы сильное противодействие со стороны Министерства иностранных дел, ревниво оберегавшего азиатские страны, лежавшие за русскими пределами, от вторжения русской географической науки в лице русских путешественников, в то время, когда Германия уже открыто, на глазах всего мира, снаряжала свою экспедицию в Центральную Азию, направляя её через Индию! Поэтому я с дипломатической осторожностью заявил официально перед Географическим обществом о необходимости для моих дополнений следующим томам риттеровой Азии посетить те местности, которые в них описаны, а именно: Алтай, Киргизские степи и т. д. При этом я просил от Общества только нравственного содействия в форме открытых листов, рекомендаций и прочего и небольшой субсидии в 1000 рублей на приобретение инструментов и вообще на снаряжение [37] экспедиции, принимая на себя все издержки самого путешествия. Должен отдать справедливость Михаилу Николаевичу Муравьёву, что он со своей стороны отнёсся с большим сочувствием к моему предложению и оказал моему путешествию возможное содействие, а в секретаре Географического общества, так же как и в председателе отделения физической географии А. Д. Озерском, и в членах совета я нашёл живую поддержку.

Весной 1856 года я уже вполне снарядился в свою экспедицию, доехал по железной дороге до Москвы и далее до Нижнего по шоссе, купил там прочный и просторный тарантас казанской работы и поехал на почтовых по большому сибирскому тракту.

На полпути из Нижнего в Казань я уже находился в той стране, которая на немецких картах XVII и даже XVIII веков обозначалась надписью «die grosse Tartare». Как ни странным казалось нам, русским, такое обозначение ныне коренных русских (приволжских и даже отчасти, центральных) губерний, но все-таки немецкие географы имели к тому своё основание. Ведь несомненно, что ещё в половине XVI века этнографическая граница Европы и Азии совершенно не совпадала с ныне принимаемой географической границей между обеими частями света. Если провести прямую линию от Кишинёва через днепровские пороги, Харьков, Воронеж, Тамбов, Казань к Екатеринбургу, то европейские племена (славяне и другие) жили в эпоху открытия Америки только к северо-западу от этой линии, а к юго-востоку от неё европейского населения совсем не было; вся же эта «Великая Татария» европейских географов была принадлежностью азиатских племён, и только со времени великого мирового события — падения Казани (1552 год), происшедшего одновременно с колонизацией на заатлантическом западе европейской расой Нового Света (Америки), — началась на восточной окраине Европы более или менее сплошная и последовательная европейско-русская колонизация Азии, овладевшая сначала обширными землями этнографической Азии в Европе, а затем быстро распространившаяся через всю палеарктическую зону до Тихого океана.

Впоследствии, когда в 1897 году, после тридцатитрёхлетних упорных настояний, мне удалось осуществить первую всеобщую перепись населения России, я подсчитал, что в то время как колонизация всех в совокупности государств Западной Европы дала со времени открытия Христофора Колумба Новому Свету 90 миллионов людей европейской расы, русская колонизация, направленная к востоку и юго-востоку, водворила за пределы энтографической Азии не менее 46 миллионов людей европейской расы. На эту историческую заслугу России я имел случай указать на международном юбилейном торжестве Христофора Колумба в Генуе в 1892 году.

Утром 15 мая 1856 года я был уже на правом берегу Волги, против Казани. Царица русских рек была в это время ещё в полном разливе. Она слилась с широкой долиной Казанки в один водный бассейн шириной вёрст в десять. Погода была бурная, и, ввиду того, что переправа тяжёлого тарантаса должна была продолжаться до вечера, я решился предоставить свой [38] грузный зкипаж, под охраной сопровождавшего меня служителя из крепостных, его собственной судьбе, а сам пустился на сравнительно лёгкой парусной лодке с шестью гребцами на осмотр живописной Казани, с её внешней, водной стороны. Мы плыли среди пенящихся волн, заливавших нас своими брызгами и разбивавшихся далее у высокой и массивной серой пирамиды, над которой едва заметно возвышался небольшой золочёный крест. Это был воздвигнутый только в 1823 году скромный и не изящный памятник над братской могилой героев, обративших взятием Казани в 1552 году ещё сравнительно недавно вышедшее из-под азиатского ига Московское царство в одно из великих европейских государств. Памятник поднимался над водой уединённым утёсом, но близ него высился на отдельной возвышенности над водой живописный Силантьев (Зилантов) монастырь, окружённый зеленью деревьев, в весеннем убранстве, а правее его красовался весь казанский кремль с его живописными храмами, мечетями, исторической Сумбекиной башней и Воскресенским монастырём. Высадился я в Казани нарочно пораньше, для того, чтобы осмотреть все достопримечательности города. К ночи прибыл и мой тарантас, а на другой день поутру я уже ехал в нём по старому сибирскому тракту. Ехал я быстро и безостановочно, и днём и ночью, но всё-таки дорога от Казани до Екатеринбурга через Казанскую, Вятскую и Пермскую губернии взяла у меня 8 суток. Вся беспредельная равнина, начиная от Волги до уездного города Пермской губ. Кунгура, состояла из горизонтальных слоев песчаников и мергелей пермской системы, прикрытых толстыми слоями довольно однообразных наносов, обнажённых только по берегам рек. На всём этом протяжении встречались обширные селения, почти исключительно государственных или горнозаводских крестьян, хорошо отстроенные и поразившие меня довольством и зажиточностью своих обитателей и присутствием главного показателя крестьянского богатства — большого количества и хорошего качества лошадей и вообще домашнего скота. Крепостное право, так тяжко влиявшее на горнорабочее население, в тесном смысле этого термина, не повлияло на условия крестьянской жизни здешних селений, которые вполне пользовались относительной свободой труда. Земледельческой барщины у них не было. Земледелием — исключительно на собственные нужды — они занимались только в страдный период полевых работ, а в остальные времена года, в особенности зимой, да и вообще в свободное от полевых работ время здешние крестьяне при значительном развитии своего скотоводства получали большие выгоды от своих промыслов, чем в нашей центральной чернозёмной России. Хотя сами они не были обладателями минеральных богатств края, да и эксплоатация этих богатств, то есть заводские и рудничные работы, производилась закрепощённым горнорабочим населением, но крестьянское сельское население прямо или косвенно получало выгоды от горнозаводской эксплоатации. Не говоря уже о том, что на действующих заводах и рудниках крестьяне находили хороший сбыт своим сельским произведениям, перерабатываемым ими применительно к местным потребностям, они находили ещё заработок при вспомогательных работах заводского и рудничного [39] производства, как, например, при рубке леса, обжигании угля и доставке произведений лесного промысла на заводы и пристани. Все эти промыслы, как и поддерживаемый громадным почтовым движением по великому сибирскому тракту извоз, доставляли тем большие выгоды здешнему сельскому населению, что совпадали с временем, свободным от полевых работ.

Лет 35 спустя после освобождения крестьян в России высокообразованные учёные Западной Европы, приехавшие впервые в Россию в 1897 году на геологический конгресс и составлявшие себе понятие о русском мужике только из берлинского юмористического журнала «Kladderadatsch», были поражены при своем посещении Урала красотою типа и сложения, самобытностью ума и развитостью приуральских крестьян, в которых они не нашли ни малейших следов рабства и приниженности. Да таких следов уже не было и полвека назад, во время моего путешествия в 1856 — 1857 годах. И в то время крестьяне Вятского и Пермского краёв казались мне прямыми потомками того сильного и здорового славянского племени, которое из древнего Великого Новгорода издавна стремилось на восток и свободно колонизовало земли Хлыновского и Пермского краёв до азиатских пределов.

Возвращаюсь к своему рассказу. На первой станции за Казанью, где мне пришлось ожидать несколько часов почтовых лошадей вследствие проезда одного князя в генеральском чине, я сделал интересную встречу. Это был горный инженер Василий Аполлонович Полетика, человек выдающийся по своей талантливости и образованию. После нескольких часов живого обмена мыслей мы настолько сошлись, что я предложил ему ехать со мной в моём тарантасе, так как у него не было своего экипажа и он ехал на перекладных. Полетика принял мое предложение лишь при условии остановиться, когда я буду в Барнауле, в его доме.

Только за Кунгуром, по пути в Екатеринбург, мы переехали, наконец, во всю ширину Уральский хребет. С радостью геолога встретил я выходы сначала твёрдых горных осадочных пород, приподнятых и прорванных кристаллическими; затем явились обнажения и этих последних, а именно гранитов и диоритов; но, по отношению к рельефу страны, Урал по параллели Екатеринбурга можно переехать почти незаметно. Горы не представляются здесь особенно живописными; гранитные скалы плоски и едва выходят на поверхность из-под наносов; растительность, состоящая из хвойного леса, довольно однообразна, и только верстовой столб с надписью с одной стороны «Европа», с другой — «Азия» наивно, хотя наглядно изображал искусственную границу обеих частей света.

Екатеринбург превзошёл мои ожидания. Я не думал найти на азиатской стороне Урала такой красивый город, который, конечно, обязан был своим развитием рудным богатствам Урала.

Замечательно, что колоссальный по своему протяжению от севера к югу (почти на 20° широты) Уральский хребет служит как в физическом, так и в экономическом отношениях не к разъединению двух частей света, [40] между которыми проходит, а к установлению тесной, неразрывной между ними связи.

Ни в отношении климата ни в отношении флоры и фауны Урал не представляет резкой границы. Минеральные его богатства, расположенные не слишком широкой полосой, главным образом, вдоль его восточного склона, завязывают самый прочный узел взаимных отношений между обитателями европейского и азиатского его склонов; они привлекают рабочие руки с широких приуральских полос Европы и Азии, а также оживляют и обогащают земледельческое население ещё более широких полос доставлением верного и прибыльного сбыта их не только земледельческим, но и вообще сельским произведениям на уральские горные заводы и рудники.

Ознакомившись при помощи В. А. Полетики со всеми особенностями горной промышленности Екатеринбурга, я выехал из него уже 26 мая. На протяжении трёхсот тридцати вёрст дорога шла по реке Исети через Шадринск — последний уездный город Пермской губернии. Горы или, лучше сказать, холмы, служащие предгорьями Урала, простирались ещё станции на две от Екатеринбурга, но далее они уже сгладились, твёрдые осадочные горные породы ушли окончательно под наносы, хвойные леса сначала стали обнаруживать примеси берёзы и осины, а затем вытеснились лиственными, перемежавшимися с обширными луговыми пространствами и крестьянскими полями. За Шадринском, а тем более за границей Тобольской губернии передо мной расстилалась необозримая Западно-Сибирская низменность, самая обширная в Старом Свете, абсолютная высота которой не превосходит 200 метров и на которой, начиная от последних уральских до первых алтайских предгорий, нет ни одного камня ни в виде твёрдой горной породы, ни даже в виде валунов, так что обилием каменных строевых материалов эта страна похвастаться не может.

С любопытством присматривался я к характеру весеннего покрова Западно-Сибирской низменности и скоро убедился в справедливости замечания знаменитого автора первой сибирской флоры, Гмелина, который ещё в XVII веке заметил, что, собственно, характерная сибирская флора на большом сибирском тракте начинается только за Енисеем. Никакого резкого перехода от типичной растительности, одевающей весной всю славянскую равнину от Силезии до Урала, не оказалось. Из цветов, оживлявших в то время (в конце мая) обширные луговины Западной Сибири, светлолиловые, пушистые, грациозно поникшие головки ветреницы, носящей у нас поэтическое название сон-травы (Pulsatillaalbana), золотые цветы горицвета (Adonis vernalis), выходящие из густых пучков своих яркозелёных перистых листьев, и густосиние цветы лазуревой медуницы (Pulmonaria azurea) давали на обширных пространствах окраску растительному покрову, и только замена жёлтых полумахровых головок европейской купальницы яркоогненными цветами не менее махровой азиатской формы этого красивого растения (Trollius asiaticus), особенно эффектного там, где оно покрывает поляны обширными зарослями, напоминала мне, что я уже нахожусь посреди азиатской равнины. В особенности же поразило [41] меня в этом растительном покрове то, что самые характерные его растения любят жить, как и здешнее земледельческое население, общинной жизнью и своим скучением придают чудную яркую окраску обширным пространствам. Выставленные в устроенном мной Русско-Азиатском отделе Парижской выставки 1900 года картины художника Ярцева, изображавшие растительный покров Сибири, главным образом долин Енисея, очень наглядно передавали эту особенность сибирской флоры.

Большую красоту придают Западно-Сибирской равнине её светлые, исполинские реки, неимоверно многоводные весной. Первой из лежавших на нашем пути зауральских рек был Тобол, через который мы переправились близ г. Ялуторовска 28 мая ещё до восхода солнца, светлой, поэтической майской ночью.

За Тоболом нам уже не было надобности останавливаться на казённых почтовых станциях. Лихие ямщики очень охотно везли тарантас на тройках за казённые прогоны (по 1 1/2 коп. с версты и лошади) «на сдаточных», передавая едущего друг другу. Это избавляло нас от скучного предъявления и прописки подорожной, от ожидания очереди при переменах лошадей и вообще от неприятных сношений со стоявшими на низшей ступени русского чиновничества «станционными смотрителями», которые были все огульно произведены в низший классный чин (коллежского регистратора) на моей памяти, в царствование Николая I, только для того, чтобы оградить их от жестоких побоев проезжих «генералов». В Сибири, впрочем, эти побои были редки. При великолепных крестьянских лошадях и высшем развитии извозного промысла, при котором скорость езды на почтовых могла быть доведена до 400 и более верст в сутки (!), генералы всегда были довольны, да и забитый, захудалый почтовый чиновник совершенно стушёвывался и казался излишним перед богатым и самобытным молодецким ямщицким старостой, который сам готов был сесть на козла нетерпеливого генерала для того, чтобы провезти его одну станцию с лихой удалью. Для меня переезд по Сибири на сдаточных представлял тем больший интерес, что мои остановки и роздыхи происходили не в скучных, построенных по одному официальному образцу казённых почтовых дворах, а в избах зажиточных сибирских крестьян, охотно занимавшихся извозом. Лихая тройка, запряжённая в мой тяжёлый тарантас, подхватывала его сразу и мчала марш-маршем на всём протяжении от станции, за исключением длинных подъёмов, по которым сибирский ямщик любит ехать шагом; при этом завязывались между ним и мной самые интересные разговоры, в которых русский крестьянин без страха (а таких мы встречали не мало) готов был выложить всю свою душу. Как ни близко знал я своих земляков — крепостных рязанских крестьян, как ни доверчиво относились они к своему выросшему вблизи них и на их глазах барину, но всё-таки в беседах об их быте и мировоззрениях, в заявлениях об их нуждах было что-то недоговорённое и несвободное, и всегда ощущался предел их искренности. Крестьяне — старожилы Сибири, выросшие и развившиеся на её просторе, не знали крепостной зависимости, и им легче было выкладывать свою душу в разговорах с [42] людьми, приехавшими издалека и не принадлежавшими к их местным бюрократическим притеснителям — чиновникам. Поэтому я с успехом пользовался своими переездами, а ещё более остановками в избах сибирских крестьян для того, чтобы ознакомиться с их бытом, аграрным положением и мировоззрением.

Избы крестьян южных уездов Тобольской губернии поражали меня своим простором по сравнению с тесными курными избами крестьян чернозёмных великорусских губерний: обыкновенно они имели шесть окон на улицу, а иногда и до двенадцати, крыты были тесом, а иногда были построены в два этажа. Попадались в селениях и кирпичные крестьянские дома богатых крестьян, крытые железом. Пища крестьян была необыкновенно обильна. В самых простых крестьянских избах я находил за обедом три и четыре кушанья. Мясная пища, состоявшая из говядины и телятины, домашней птицы и дичи, а также рыбы, входила в будничный стол наполовину. К этому присоединялись пшеничный и ржаной хлеб, пельмени — любимое блюдо сибиряков, овощи и молочные продукты, последние — в неограниченном количестве. При развитии скотоводства и значительных посевах льна и пеньки самодельная одежда сибирских старожилов также была несравненно лучше одежды крестьян Европейской России, особенно чернозёмной её полосы.

Сибирские старожилы не хотели верить, что в Рязанской губернии на целый двор приходится иногда по одному тулупу, да им и не представлялось возможным существовать без того, чтобы каждый член семьи не имел своей тёплой одежды; при этом раздельность одежды у каждого развивала индивидуальность и предприимчивость отдельных личностей; тому же способствовала и их разнообразная самодеятельность. Простор был у них не только в доме, но и на пастбище, и в поле; он не давал повода к мелким семейным раздорам и неурядицам, так часто осложняющим жизнь наших европейских крестьян и часто вынуждающим их, вследствие тесноты жилищ, к преждевременным и экономически вредным семейным разделам.

Все эти условия жизни сибирских крестьян обеспечивали не только силу двора, но и крепость общинного союза, в котором сельское население чувствовало совершенную необходимость для борьбы со стихийными силами природы и с внешними врагами. В пользовании семейными отводами общинный союз до поры до времени очень мало стеснял отдельных домохозяев. Каждый из них путём беспрепятственного захвата брал земли, сколько хотел, и, расчищая её, хозяйничал на ней, как хотел, часто основывая на этой земле и постоянные и переносные фермы (заимки). Уважение к чужим росчистям да и вообще к чужому хозяйству было так велико, что захватчиков чужого добра между сибирскими крестьянами не существовало, а разбойниками и грабителями являлись только беглые каторжники и блуждающие ссыльные поселенцы, против которых, в случае их разбоев, сибирские старожилы учиняли травли и самосуд. Только тогда, когда крестьяне, как они выражались, терпели утеснения в земле, то есть её недостаточность, община входила в свои права и предпринимала принудительные меры [43] к урегулированию поземельных отношений, что всегда вызывало неудовольствия отдельных лиц, нейтрализуемые только мирскими приговорами, которым подчинялись все безусловно. Как ни плохи и лихоимны были сибирские чиновники, составлявшие отбросы русской бюрократии, сильные общины с успехом выдерживали с ними борьбу.

Читайте также:  Охрана реки катунь человеком

Продолжаю свой рассказ. Второй значительной сибирской рекой, лежавшей на нашем пути за г. Ишимом, был Ишим. К нему мы выехали через Ишимскую степь, в которой реки встречаются редко, но которая представляла в это весеннее время низменную, сырую равнину, богатую стоячими водами и поросшую берёзовым мелколесьем. Дорога через Ишимскую степь на большом протяжении имела вид широкой гати, обрытой с обеих сторон канавами.

31 мая, рано поутру, мы были уже в виду широкого разлива Ишима, близ села Абацкого, красовавшегося со своими двумя церквами на левом берегу реки. Дорога была ужасная, тарантас бросало из стороны в сторону так сильно, что, несмотря на все мои заботы о целости моего барометра, он разбился вдребезги. Разлив Ишима имел 8 вёрст в ширину, то есть был вдвое шире разлива Тобола, а потому переправа через него заняла не менее пяти часов времени. Раза четыре садились мы на мель в мелководных разливах, но, наконец, порыв ветра нанёс нас на гриву, то есть на ту отмель, которая обозначала побережье русла реки. При въезде в это русло сильно в нём волнение сделало наше положение критическим, и наша лодка могла быть опрокинутой, если бы гребцам, бросившимся в воду, не удалось продвинуть лодку через гриву, и в несколько минут мы были уже в быстром и бурном Ишиме, через русло которого переправились в три четверти часа. Вдали, впереди нас, поднимался крутой уступ правого берега реки, большею частью прикрытый дёрном и кустами. На сухой песчаной почве промежуточной полосы увидел я в первый раз обширную красивую заросль чисто азиатской растительной формы, покрывавшую большое пространство своим золотым покровом. Растение это — открытая и описанная впервые великим Палласом форма касатика (Iris flavissima) — принадлежит также к растениям сибирской флоры, любящим общинную жизнь.

Обнажения крутого уступа состояли из глинистого наноса, а под ним из горизонтальных слоев песку без всяких валунов. Поднявшись на уступ, я опять увидел необъятное продолжение Ишимской степи, простирающейся ещё верст на 200, уже через Омский уезд до Иртыша. Берёзовые перелески, луга и обширные пространства стоячей воды перемежались между собой. Растительный покров влажной степи носил всё ещё европейско-русский характер. Пушистый лиловый сон (Pulsatilla), золотые горицветы (Adonis vernalis), белые крупные цветы другой ветреницы (Anemone silvestris), бледножёлтые стройные мытники (Pedicularis sceptrum-carolinum), высокие красные медовики (Phlomis tuberosa) и, наконец, на более сухих местах грациозно волнующийся на ветре ковыль (Stipa pennata) вcero более характеризовали покров степи, которой несметное количество водных птиц [44] придавало неимоверное оживление. Утки разных пород ходили попарно по большой дороге, поднимаясь только из-под быстро мчавшегося экипажа. Многочисленные стаи гусей спускались без страха на бесчисленные небольшие водоёмы, дупеля и бекасы беспрестанно с шумом вылетали из болотных трав. Немного далее самка большого серпоклювого степного кулика (Numenius arquatus) с жалобным криком вилась около скачущих коней как бы желая остановить их размахом своих длинных крыльев и защитить от их копыт своё ещё беспомощное потомство, таящееся где-нибудь в высокой траве у степной дороги. Ещё дальше пара журавлей с криком испуга и распущенными крыльями билась со степным кречетом в двух шагах от большой дороги, не смущаясь бегом лошадей. Самка падает, опрокинутая быстрым натиском кречета, но самец отчаянно бросается на него, и кречет, выскочив из-под набегающих коней, взвивается высоко и парит далее над степью, высматривая себе более легкую добычу.

Утром 1 июня мы выехали у Красного Яра на третью и самую исполинскую реку Западно-Сибирской низменности — Иртыш. Обнажения, встреченные мною здесь, состояли уже не из наносов, а из спокойных отложений перемежающихся песчаных слоев пресноводного бассейна новейших формаций. Пески эти во всех своих обнажениях вдоль Иртыша заключали в себе неисчислимое количество раковин, собранных мною и описанных впоследствии впервые в «Zeitschrift der deutschen geologischen Gesellschaft». Только позже я узнал, что раковины эти не ускольнули от внимания великого путешественника XVIII века Палласа, но он упоминает, впрочем, о них без их описания.

У Красного Яра я расстался со своим спутником В. А. Полетикой, направившимся в Барнаул, не заезжая в Омск, и взявшим с меня слово остановиться у него в Барнауле, куда я должен был приехать, справив свои дела в Омске.

От переправы через Иртыш при Красном Яре, где колоссальная река уже не была в своем полном разливе, до Омска оставалось ещё сорок пять верст. Я приехал туда первого июня к вечеру и должен был остаться там дня на два для представления генерал-губернатору, от переговоров с которым зависела возможность осуществления заветного и затаённого моего намерения проникнуть во что бы то ни стало в глубь неведомого Тянь-шаня, имя которого в то время даже едва ли кому-либо было известно в Омске, так как здесь никто не был знаком ни со знаменитым сочинением Гумбольдта «Asie Centrale», ни с томом риттеровой Азии, относящимся до Тянь-шаня.

Омск, имеющий ныне свыше ста тысяч жителей, вмещал тогда, несмотря на свое крупное административное значение, не более шестнадцати тысяч души уподоблялся скорее временному военно-административному лагерю, чем городскому промышленно-торговому поселению. Построен он был по обеим сторонам реки Оми при впадении её в Иртыш, в который город упирался. На правом берегу Оми находилась крепость,внутри её — церковь и несколько казённых зданий, а между ними деревянный в то время дом [45] генерал-губернатора; вне крепости помещалось большое здание главного управления, от которого по направлению к Иртышу спускалась улица; на ней расположены были по преимуществу дома четырнадцати живших в то время в Омске военных и штатских генералов. Дома эти были все деревянные, очень невзрачные и не обсаженные ни садиками, ни деревьями. У каждого дома был только просторный балкон, выходивший на широкую и пыльную немощёную улицу. На левом, высоком берегу реки Оми находилась более обширная часть города с двумя церквами, гостиным двором, почтамтом, лавками, двумя площадями и очень жалким ивовым бульваром. Зато за городом, в двух верстах ниже предела города того времени, на высоком правом берегу реки расстилался обширный и прекрасный парк — удобное и любимое место для гулянья омских обывателей.

Самой интересной тогда для меня личностью в Омске был, конечно, сам генерал-губернатор, от которого зависела вся участь моего путешествия. Таким генерал-губернатором был в то время престарелый генерал-от-инфантерии Густав Иванович Гасфорт, составивший себе известность выдающегося военачальника во время Венгерского похода. Несмотря на некоторые свои странности и человеческие слабости, Густав Иванович Гасфорт был недюжинной личностью и, конечно, обязан своей блестящей карьерой не одной только случайности, а ещё более и своим личным качествам.

Окончив курс наук в Кенигсбергском высшем ветеринарном учебном заведении, Гасфорт вступил на службу ветеринаром в прусскую армию в начале XIX века, а в одну из войн против Наполеона, ведённых нами в союзе с Пруссией, был прикомандирован к русским войскам, нуждавшимся в ветеринарах по случаю открывшейся в нашей кавалерии эпизоотии.

В одном из сражений с французами, кажется, при Прейсиш-Эйлау, когда много русских офицеров было перебито, Гасфорт, поставленный за офицера, в пылу сражения так отличился своей храбростью, что был переименован в офицерский чин и навсегда остался в рядах русской армии. Затем, по окончании отечественной войны 1812 — 1815 гг., Гасфорт поступил во вновь образованное училище колонновожатых — эту первоначальную колыбель офицеров русского Главного штаба. Окончив в нём курс наук с блестящим успехом, он перешёл в русское подданство и сделался офицером Главного штаба.

Во время Венгерской кампании 1849 года Гасфорт командовал уже дивизией и прославился своим действительно искусным отступлением к Германштадту (Сибиу) в Трансильвании, которым отвёл главные силы Гёргея и тем самым дал возможность другим русским войскам обойти армию последнего, что и решило участь войны.

Гасфорт очень гордился своим отступлением к Германштадту. Он говорил, что во всемирной военной истории было только три подобных отступления: одно — Ксенофонта, другое — Раевского под Смоленском и третье его к Германштадту (Сибиу). [46]

Когда в 1853 году генерал-губернатор Западной Сибири князь Петр Дмитриевич Горчаков, по назначении его брата князя Михаила Дмитриевича главнокомандующим действующей армией в Крыму, изъявил желание принять участие в Севастопольской войне и получил в командование один из корпусов действующей армии, Николай I не нашёл ему более достойного преемника по Западно-Сибирскому генерал-губернаторству, кроме генерала Гасфорта, назначенного им и командующим войсками всей Сибири.

Нельзя сказать, чтобы выбор этот был особенно неудачен. Гасфорт принадлежал к числу просвещённейших офицеров русской армии, имел вполне научное военное образование, большую опытность и несомненные способности в военном деле, личную храбрость и безукоризненную честность. Административных способностей, к сожалению, Гасфорт не имел, но он зато не был бюрократом и рутинёром, а наоборот, прявлял личную инициативу, в особенности в делах, в которых считал себя сколько-нибудь компетентным.

Положение сибирских генерал-губернаторов в половине XIX столетия было, впрочем, не лёгкое, и для того, чтобы сделать что-нибудь действительно полезное для края, нужно было иметь или государственный ум Сперанского, или непреклонную волю Муравьева-Амурского.

Положение генерал-губернатора Западной Сибири было не легче, чем положение генерал-губернатора Восточной. В его ведении находились в пределах Сибири две громадные губернии — Тобольская и Томская — и замыкающие их с юга военной пограничной линией степные области: Сибирских киргизов и Семипалатинская. На Тобольскую губернию генерал Гасфорт не имел почти никакого влияния. Она управлялась в обыкновенном административном порядке из губернского города Тобольска умным и опытным губернатором Виктором Антоновичем Арцимовичем. Томская губерния едва ли не в большей мере была изъята из фактического ведения генерала Гасфорта. Центр её тяжести находился в Алтайском горном округе, горный начальник которого жил в Барнауле и в отношении всего хозяйства округа был подчинён непосредственно Кабинету и Министерству двора и уделов, только до некоторой степени находясь под надзором томского губернатора, который всегда назначался из горных инженеров, так что в Томской губернии, в непосредственном ведении генерал-губернатора, как командующего войсками всей Сибири, находились только малочисленные войска, расположенные в этой губернии.

В непосредственном же распоряжении генерал-губернатора находились две степные области: Сибирских киргизов и Семипалатинская с их в то время почти исключительно киргизским населением. В качестве же командующего войсками всей Сибири ему подчинялись войска Сибирского корпуса, а в качестве атамана Сибирского казачьего войска — вся широкая полоса казачьих земель от границы Оренбургской губернии через Петропавловск, вдоль всей иртышской линии до озера Зайсана. [47]

Эта территория соответствовала образованному впоследствии Степному генерал-губернаторству до выделения из него и присоединения к Туркестанскому Семиреченской области.

Но и в управлении этим обширным краем генерал-губернатор был сильно ограничен Советом Главного управления Западной Сибири, тем более, что Совет этот был не просто совещательной коллегией, а действительно административным учреждением, в котором каждый из членов заведывал своей частью, как, например, хозяйственной, финансовой, административной, судебной, инородческой и т.д. При этом на назначение членов совета генерал-губернатор не имел непосредственного влияния.

Гасфорт нашёл в Совете Главного управления уже готовую, сплотившуюся шайку хищников и взяточников (во время моего посещения г. Омска в 1856 г. только один из членов совета не принимал никакого непосредственного участия в этих злоупотреблениях), которых, несмотря на сильную власть, предоставленную законом генерал-губернаторам, он сокрушить был не в силах, так как они были связаны между собой и с какими-то тёмными силами в столичных учреждениях золотой цепью. Это не препятствовало членам Совета Главного управления угождать всем слабостям генерал-губернатора, приведшим его сразу к крупной ошибке при выборе правителя дел генерал-губернаторской канцелярии.

Одной из слабостей Гасфорта было его завистливое соперничество с двумя соседними генерал-губернаторами и в особенности с Н. Н. Муравьёвым, который хотя и был гораздо моложе его по службе, но уже получил титул графа Амурского. Гасфорт относился так враждебно к Муравьёву, что в его глазах лучшей рекомендацией для чиновника было его заявление, что вышел он со службы в Восточной Сибири вследствие неприятностей с генерал-губернатором. Так Гасфорт и взял в правители своей канцелярии бывшего правителя канцелярии, вытесненного Муравьёвым-Амурским за взяточничество. Умный и опытный Почекунин (фамилия чиновника, бывшего правителем канцелярии у Гасфорта) сплотил, насколько было возможно, весь Совет управления Западной Сибири и был ловким и деятельным проводником всех хищений, производимых членами Совета, каждым по своей части. Гасфорт впоследствии сознавался, что знал об их злоупотреблениях, но что держал их в руках, производя по временам, для их острастки, «гром и молнию». Гром и молния эти состояли в том, что, собрав от своих очень удачно выбранных чиновников особых поручений некоторые данные по какому-нибудь крупному злоупотреблению, он разносил обвиняемого в присутствии всех, не жалея даже резких выражений, на что виновные низко кланялись, не отрицая своей вины. Но дело этим и оканчивалось, и эти же виновники, подождав немного, продолжали свои злоупотребления, ловко прикрываемые правителем канцелярии. Не говоря уже о злоупотреблениях, связанных с винными откупами, отдававшимися Советом в хищнические руки, поставка хлеба для войск и переселенцев в Семиреченский и Заилийский края служила ещё большим источником самых крупных доходов для членов Совета [48] Главного управления. На торгах подставные лица получали поставку за заказываемый туда хлеб по 11 и 12 рублей за четверть под предлогом дороговизны его доставки по иртышской линии в глубь степи и в Заилийский край, а сами покупали его у только что водворившихся там переселенцев от 90 копеек до 1 рубля за четверть. Такими доходами, делимыми поставщиками с членами Совета, объяснялось разливанное море шампанского на пирах высших омских чиновников и их грубые, циничные оргии.

Однако и в то время в административном мире Западной Сибири пробивалась свежая струя светлых личностей. Не говоря уже о тобольском губернаторе (впоследствии сенаторе) Арцимовиче, сумевшем упорядочить все тобольское губернское управление, почти все избранные самим Гасфортом чиновники особых при нем поручений оказались безукоризненными.

Уже с первого года своего назначения, убедившись в своем бессилии провести какие бы то ни было реформы в деле управления русским населением Западной Сибири, Гасфорт обратил всё свое внимание на подведомственные ему киргизские области. Но в области Сибирских киргизов, населённой исключительно киргизами Средней орды, его крайне стесняло то, что орда эта была поделена между Западно-Сибирским и Оренбургским генерал-губернаторствами. К каким печальным результатам приводило хроническое несогласие и недоброжелательство, существовавшее в течение почти всего XIX века между двумя соседними генерал-губернаторами, в руках которых находились самые дорогие интересы России но отношению к сопредельным ей странам, доказывает нагляднее всего история постоянных восстаний в первой половине этого века киргизского султана Кенесары Касимова. Этот отважный Митридат Киргизской степи в течение десятков лет успешно боролся с русским владычеством тем, что, когда его одолевали в области Сибирских киргизов, он перекочёвывал в пределы Оренбургского генерал-губернаторства, где не только получал амнистию, но и почётные награды по представлению генерал-губернатора. Затем, поссорившись с этим последним, он снова перекочёвывал в пределы Западной Сибири, где встречаем был с почётом переменившимся за этот промежуток времени генерал-губернатором. Только в редких случаях, когда оба генерал-губернатора ополчались против него. Кенесары укочёвывал в пределы Кокандского ханства, под защиту хана, не более враждебного к обоим генерал-губернаторам, чем последние были между собою.

И не русским, а кокандским подданным каракиргизам, во время одной из таких перекочёвок Кенесары в кокандские пределы, удалось его сокрушить, что случилось незадолго до назначения генерал-губернатором Гасфорта.

По прибытии Гасфорта во вверенный ему край первой его заботой было ознакомиться с бытом киргизского народа и стараться установить сколько-нибудь последовательную и постоянную политику, которой русские власти должны были бы держаться в управлении киргизскими ордами и вообще кочевым населением. Замечательно, что Гасфорт сразу понял [49] что его предшественники и соседи (генерал-губернаторы западно-сибирские и оренбургские) делали очень крупную ошибку, прививая усиленно и искусственно мусульманство к не вполне утратившим свои древние шаманские верования и ещё мало проникнутым учением Магомета киргизам и снабжая их султанов и их аулы татарскими муллами из Казани.

Но от своего совершенно справедливого соображения Гасфорт пришёл к странному и неожиданному заключению, оправдывавшему до некоторой степени прозвание, данное ему его сверстниками (Отдавая справедливость разностороннему образованию и обширной эрудиции Гасфорта, они характеризовали его названием «опрокинутого шкафа с книгами», в котором всё перемешалось) .

Заключение это, выраженное в записке, поданной им в 1854 году Николаю I, состояло в следующем. По его, Гасфорта, мнению, проповедь христианской религии между киргизами не может иметь успеха, так как многие обычаи и условия кочевой жизни, как, например, кочевое многоженство, не совместимы с догматами христианского учения. С другой стороны, обращение огромной киргизской народности в мусульманство противоречит русским государственным интересам. Поэтому нужно дать киргизам новую религию, приспособленную к условиям их жизни и соответствующую русским государственным интересам. Определяя догматы этой новой религии, нужно принять за их исходную точку ту религию, которая была старым заветом закона божия, а именно еврейскую, очистив её от талмудских толкований и реформировав в духе христианства, то есть присоединив к заповедям и учениям Моисея многие догматы христианской религии. Полный проект этой религии, обличающий обширные теологические познания Гасфорта, был представлен им Николаю I, который, как говорят, написав на записке резолюцию: «Религии не сочиняются, как статьи свода законов», возвратил её автору с нелестным отзывом об его соображениях.

Не найдя себе удовлетворения ни в качестве администратора многочисленного русского населения, ни в качестве законодателя не менее многочисленного киргизского, Гасфорт отдал все свои силы попечениям о самых отдалённых окраинах своего генерал-губернаторства — полярному Березовскому краю и самому южному в то время из наших азиатских владений — Семиреченскому. Первым из западно-сибирских генерал-губернаторов он посетил лично эти обе оконечности Западной Сибири, отдалённые одна от другой на 30° широты.

В Березовском и Обдорском краях он нашёл умного и доброго хозяина обширного края в лице берёзовского исправника. Кому бы ни принадлежала честь определения этого замечательного по своим административным способностям лица из никому неизвестных скромных армейских офицеров на должность берёзовского исправника, тобольскому ли губернатору Арцимовичу или генерал-губернатору Гасфорту, но во всяком случае выбор был в высшей степени удачный. Впоследствии берёзовский [50] исправник Г. А. Колпаковский, пройдя через должность пристава Большой орды, губернатора Семиреченской области, помощника туркестанского генерал-губернатора, сделался сам степным генерал-губернатором и на всех занимаемых им должностях оказал своему отечеству незабвенные услуги. Во всяком случае заслугой Гасфорта является то, что он первый выдвинул такого достойного человека.

Успокоившись относительно Березовского края, Гасфорт сосредоточил всё свое внимание на Семиреченском и здесь уже почувствовал себя полным хозяином, не встретив никакого противодействия в Главном управлении Западной Сибири, так как его членам деятельность Гасфорта на отдаленной окраине была наруку. Движение вперёд, в глубь Азии и колонизация Семиречья, проведение туда дороги и устройство путей сообщения с возникавшими поселениями вызывали многочисленные поставки и подряды, производимые Главным управлением, и давали богатую добычу членам его.

В городе Копале, созданном князем Горчаковым, Гасфорт нашел также доброго хозяина в лице замечательно талантливого и энергичного подполковника Сибирского казачьего войска Абакумова, который сумел поддержать престиж первого крупного русского земледельческого поселения на территории Большой киргизской орды. Но и посещение Гасфортом Семиреченского края осталось не бесследным. С киркою и топором в руках он принялся за устройство лучшего пути в Копал через одну из цепей Семиреченского Алатау на перевале, получившем название Гасфортова, затем содействовал образованию в крае новых станиц — Лепсинской в одной из высоких долин Алатау и Урджарской на притоке озера Ала-куля, вблизи китайского города Чугучака. Места этих станиц были выбраны удачно, и все эти три значительные русские посёлка сделались твёрдым оплотом русского владычества в Семиречье. Затем и дорога от Семипалатинска до реки Или, с её хорошо устроенными на каждых 20 — 25 верстах станциями (пикетами), снабженными достаточным количеством казаков и лошадей, была вполне упорядочена после посещения Семиречья генералом Гасфортом.

Но самой крупной его заслугой было занятие Заилийского края. Этот лучший по климату и плодородию почвы при возможности орошения (ирригации) уголок Западно-Сибирского генерал-губернаторства, представляющий северный склон исполинского горного хребта (Заилийского Алатау) к приилийской равнине, был издавна спорной территорией между нашими подданными — киргизами Большой орды и каракиргизскими племенами: китайскими подданными богинцами и кокандскими — сарыбагишами. Отважные и предприимчивые султаны Большой орды охотно вызывались быть нашими пионерами в занятии оспариваемого у них каракиргизами подгорья, альпийские луга которого охотно посещались ими с тех пор, как они почувствовали за собой твёрдый оплот в русской колонизации Семиреченского края. При первом же посещении этого края генерал Гасфорт окончательно решился на занятие всего [51] северного склона Заилийского Алатау. Как опытный военачальник, он убедился, что находящиеся в подданстве двух различных государств и враждующие между собой племена не могут служить ему серьёзным препятствием к занятию Заилийского края, но что препятствия к достижению своей цели он мог встретить только в Петербурге, где он не имел ни тех связей, ни того авторитета, которые составляли силу Муравьева-Амурского.

При всём этом Гасфорт решил послать осенью 1854 года за реку Или рекогносцировочный отряд, состоявший из одного батальона пехоты и трёх сотен казаков. Экспедиция совершилась успешно. Она высмотрела в семидесяти верстах от реки Или, у самого подножья Заилийского Алатау, при выходе из гор речки Алматы, идеально-прекрасное место для русского поселения, начало которому и было положено тогда же основанием здесь укрепления Заилийского, переименованного в следующем году в Верное. Хотя на этом подгорье не росло ни одного дерева, но долина, на него выходящая, была богата лесной растительностью, а обилие воды в ней давало возможность для искусственного орошения всей подгорной площади. При дальнейшей своей рекогносцировке вдоль подножья горного хребта к западу отряд был окружён несметным количеством каракиргизов, кокандских подданных, но всё-таки вернулся без всяких потерь на реку Или.

Летом 1856 года произошло уже окончательное занятие подгорья. Войска и казаки водворились на месте, избранном для основания укрепления Верного, и занялись рубкой леса в Алматинской долине для первых необходимых построек. Первая встреча русских переселенцев с дико каменными киргизами, откочевавшими на юго-запад, была очень неприязненна. В первую же ночь по водворении русских сильная каракиргизская баранта в пятнадцати верстах от Верного угнала табун русских лошадей, убив 12 охранявших их казаков, головы которых были найдены на пиках в тех местах, где они охраняли табун. Осенью сам Гасфорт посетил впервые занятое подгорье. Настоящая же колонизация семейных казаков и крестьян началась только весною 1857 года.

Возвращаюсь к воспоминанию первого дня моего знакомства с генералом Гасфортом в Омске. Принял он меня очень приветливо; несомненно, что в тех условиях, в которых он тогда находился, приезд командированного в его край члена пользовавшегося тогда уже большим авторитетом Русского Географического общества был как раз в интересах генерал-губернатора, искавшего всякой поддержки в своих начинаниях со стороны независимых, беспристрастных и сколько-нибудь авторитетных свидетелей его действий.

При представлении моем Гасфорту я имел осторожность не произнести ни одного слова по поводу главной цели своего путешествия в Тянь-шань. Я выразил только глубокое сочувствие Географического общества к деятельности Гасфорта на юго-восточной окраине Киргизской степи и в особенности к колонизационному движению в Заилийский и Семиреченский края и сообщил ему, что Общество поручило мне изучить как природу мирно завоёванного им края, так и успехи в нём русской колонизации. [52]

Вот почему я и не сомневаюсь, сказал я, что просвещённый инициатор нашего поступательного движения в Центральной Азии даст мне возможность не только посетить Верное, но и изучить, по возможности, геологическое строение края, его флору и фауну, а также и население соседней горной страны.

Гасфорт в ответ на это высказал надежду, что его роль, как носителя просвещения в Средней Азии, может принести более пользы для России, чем скороспелое, по его мнению, занятие водного пути, проходящего по чужому государству, прославленным его соседом по генерал-губернаторству, и что его мирное завоевание богато одаренного природой края будет оценено впоследствии историей, а что пока ему приходится уже радоваться, что уважаемое всей Европой Русское Географическое общество обратило свое внимание на только что занятый им край, почему он и приветствует молодого учёного, стремящегося к его изучению. При этом Гасфорт обещал немедленно исполнить мое желание и предписать местным властям оказывать самое широкое содействие моим исследованиям и давать мне достаточный конвой для поездок в горы Заилийского края, а также посылать вслед за мной топографов для съёмки, по возможности, всех моих маршрутов.

Гасфорт тут же познакомил меня с находившимся у него в это время начальником всех топографических работ в Западной Сибири, генерал-майором бароном Сильвергельмом, и поручил ему показать мне не только все сводные картографические работы, но и все съёмочные планшеты, исполненные в киргизских областях за время управления Гасфорта.

Поручение генерал-губернатора было исполнено с удовольствием честным и добродушным финляндцем, тем более, что он надеялся, что Географическое общество при своих связях с Главным штабом напомнит ему о необходимости поскорее снабдить Омск хорошими инструментами. Оказалось, что планшеты и вообще инструментальные съёмки омских топографов были прекрасно исполнены и что только в их сводных картографических работах замечались крупные недостатки, которые объяснялись тем, что съёмки таких громадных пространств не могли быть произведены ни одновременно, ни однородно. Различные пространства были сняты разными топографами и притом в разное время, одни инструментально, другие глазомерно, третьи нанесены на сводные карты только по расспросам, и сводка всего этого разношёрстного материала производилась торопливо и преждевременно по внезапному требованию начальства, в угоду ему. А какую роль играла эта угода, объяснили мне омские картографы.

Один раз принесли Гасфорту, по его требованию, несколько новых съёмочных планшетов. Осматривая их очень внимательно, он заметил, что в некоторых междуречьях Киргизской степи на водоразделах совсем нет гор, и осведомился, почему не изображены там горы. Получив в ответ, что никаких гор в этой местности нет, Гасфорт заметил, что у топографов при их некультурности нет никакого критерия в их суждениях, а что тут, [53] по его, Гасфорта, соображению, должны быть горы. Через несколько дней после того Гасфорту была представлена сводная карта сибирского пространства Киргизской степи, на которую предполагавшиеся им горы и были нанесены (!). Гасфорт остался очень доволен тем, что горы оказались там, где он их предполагал, а на мой вопрос барону Сильвергельму о том, что же сделалось с подлинными планшетами, я получил в ответ: «планшеты мы, конечно, не исправляли, а только их припрятали. А как же при составлении сводной карты нам было не потешить старика?».

Во время краткого моего пребывания в Омске я успел познакомиться, хотя ещё довольно поверхностно, с лучшими деятелями города, о которых я уже упоминал выше. Но особенное внимание мое обратили на себя двое талантливых молодых офицеров, незадолго перед тем окончивших курс в Омском кадетском корпусе, которые сами искали случая познакомиться со мной.

Один из них, родом казак, поразил меня не только своей любознательностью и трудолюбием, но и необыкновенной, совершенно идеальной душевной чистотой и честностью своих стойких убеждений; это был прославившийся впоследствии как путешественник и исследователь Сибири и Центральной Азии Григорий Николаевич Потанин. Он был сыном весьма талантливого и любознательного казачьего офицера, который в первой четверти XIX века был часто командируем в киргизские степи. Путешествуя по ним в пределах области Сибирских киргизов (ныне Акмолинской), он доходил до берегов реки Чу и пределов Кокандского ханства. Некоторые из интересных его маршрутов и глазомерных съёмок дошли до Гумбольдта и были им использованы в его «Центральной Азии». Под конец жизни, несмотря на свою известность и заслуги, отец Потанина был разжалован в простые казаки, но сын его был принят в кадетский корпус в городе Омске и окончил там курс с большим успехом. В это время казачьи офицеры в чине хорунжего получали в год всего только по 90 рублей жалованья и пополняли свои бюджеты легкими при их командировках и исполнении служебных обязанностей в Киргизской степи поборами с киргизов. Но в этом отношении один Г. Н. Потанин составлял исключение. Действуя неуклонно по своим чистым и честным убеждениям, он не собирал с киргизов никаких поборов и ухитрялся жить на свои 90 рублей. С разрешения высшего начальства он занялся разборкой омских архивов и извлекал оттуда драгоценные для истории Сибири и сибирских казачьих войск данные. Само собой разумеется, что я не только заинтересовался судьбой молодого офицера, но, при дальнейшем с ним знакомстве, старался развить в нём любовь к природе и естествознанию, что впоследствии и привлекло выдающегося молодого человека в Петербургский университет и выработало из него замечательного путешественника, этнографа и натуралиста.

Другим лицом, особенно меня заинтересовавшим в Омске, был Чокан Чингисович Валиханов. Киргиз родом из Средней орды, он был внуком последнего киргизского хана Валия и правнуком знаменитого [54] Аблай-хана, потомка Чингис-хана. Его мать была родная сестра «Митридата» киргизского народа — Кенесары Касимова. Родная его бабка по отцу — вдова хана Валия — со своими детьми оставалась верной России, в то время когда остальные её родичи, дети хана Валия от первого брака и его братья, не хотели признавать того, что хан Валий принял русское подданство. Александр I с большим вниманием отнёсся ко вдове хана Валия и велел выстроить ей первый в киргизской степи дом, в котором и родился Чокан Валиханов. Обладая совершенно выдающимися способностями, Валиханов окончил с большим успехом курс в Омском кадетском корпусе, а впоследствии, уже в Петербурге, под моим влиянием слушал лекции в университете и так хорошо освоился с французским и немецким языками, что сделался замечательным эрудитом по истории Востока и в особенности народов, соплеменных киргизам. Из него вышел бы замечательный учёный, если бы смерть, вызванная чахоткой, не похитила его преждевременно, на двадцать восьмому году его жизни. Само собой разумеется, что я почёл долгом обратить на этого молодого талантливого человека особенное внимание генерала Гасфорта и по возвращении моём из путешествия в Тянь-шань подал мысль о командировке Валиханова в киргизской одежде с торговым караваном в Кашгар, что и было впоследствии осуществлено Валихановым с полным успехом.

Цель моей двухдневной остановки в Омске была вполне достигнута, и третьего июня я выехал из Омска в Барнаул.

На пути к Барнаулу, между Иртышом и Обью, расстилалась вёрст на 700 обширная и интересная Барабинская степь, или Бараба, в то время ещё мало привлекавшая русскую колонизацию. Дорога моя до города Каинска, на расстоянии 480 верст, шла вдоль реки Оми. На первых тридцати верстах я ехал через безлесную степь, но затем по приезде на правый берег реки опять встретился с берёзовым мелколесьем — «колками». В промоинах высокого левого берега Оми виднелись ещё не растаявшие наносы снега. На самой степи самыми характерными травами были ковыль (Stipa parmata) и медовик (Phlomis tuberosa).

Четвёртого июня погода была бурная и холодная, шёл град. Местность была утомительно однообразна. Встречавшиеся деревни были хуже выстроены и казались беднее, чем в Тобольской губернии. Город Каинск, в который мы приехали к вечеру четвёртого июня, мало чем отличался от крупных сибирских селений: в нём была только одна церковь, но жило, однакоже, до 2 700 жителей в 470 дворах.

За Каинском я окончательно расстался с Омью и с утра пятого июня достиг уже самой характерной части Барабинской степи, характеризуемой, главным образом, обилием озёр и почти совершенным отсутствием текущих вод. За станцией Убинской, вдали, влево от дороги осталось обширное озеро Убинское. Низменная, болотистая поверхность степи поросла берёзовым и ивовым мелколесьем. Некоторые перелески были украшены тёмнооранжевыми, огненного цвета букетами сибирской купальницы (Trollius asiaticus). Появился на степи чуждый нашей европейско-русской [55] равнине розовый первоцвет (Primula cortusoides). Самым распространённым кустарником была наша обыкновенная, так называемая жёлтая акация (Caragana arborescens), которая, будучи вывезена из Сибири в XVII веке, заполняла сады наших предков.

Обилие пресноводных озёр в Барабинской степи, не имеющих стока, находилось в противоречии с распространённым тогда между географами убеждением, что всякое озеро, не имеющее стока, превращается в солёное. Очевидно, вопрос о том, при каких условиях озёра, не имеющие стоков, могут сохранять свою пресноводность и при каких они становятся солёными, мог быть разрешён только внимательным и притом сравнительным изучением пресноводных озёр Барабинской степи и солёных Киргизской, и хотя Барабинская степь была впоследствии посещена и изучена таким основательным учёным, каким был академик Миддендорф, ещё много остаётся сделать для изучения озёр Средней Азии, к которому так внимательно относилось и относится во всё последнее тридцатилетие своей деятельности Русское Географическое общество.

Шестого июня, в 9 часов утра, из-за густого соснового бора, сопровождавшего её течение, показалась величественная река Обь. На песчаных берегах её появились впервые и некоторые сибирские растительные формы: роскошный пурпуровый остролодочник (Oxytropis uralensis) и вид дикого горошка (Orobus alpestris), но преобладающими в сосновом бору были обыкновенная европейская брусника, черника, голубика и т. п.

Переправа через Обь заняла у меня целый день (шестого июня) с 9 1/2 часов утра до солнечного заката. Для того чтобы совершить эту переправу, пришлось тянуться бечевой вверх по течению вёрст на девять. Вся эта процедура продолжалась часов семь. Затем мы уже стали переезжать поперёк Оби, но, достигнув её середины, были застигнуты сильной грозой. Дождь, сопровождаемый непрерывными молниями и сильными раскатами грома, заливал нас. С трудом мы пристали к берегу, где на возвышенности было расположено обширное село Бердское с тремя церквами.

Обь между Барнаулом и Бердским образует громадный изгиб, так что на пути из Барабинской степи в Барнаул, расположенный на левом берегу Оби, приходилось переезжать реку два раза. В Бердском я не останавливался, а продолжал свой переезд через пространство, огибаемое Обью, посреди которого протекает правый приток Оби река Чумыш. К сожалению, мне пришлось проехать вторую станцию от Бердского — село Медведское — ночью. Между тем волнистая и живописная местность эта крайне меня интересовала, потому что здесь находились первые обнажения твёрдых горных пород (глинистых сланцев, кристаллических диоритов и конгломератов) Алтайского нагорья, служащих продолжением поднятия Салаирского кряжа и обусловливающих изгиб, или луку, образуемую Обью.

Когда утром седьмого июня я достиг реки Чумыша, то встретил здесь ту же песчаную почву, те же хвойные леса и ту же обыкновенную европейско-русскую растительность. От Чумыша до второй переправы [56] мы проехали вёрст сорок; к Оби спустились вдоль продолговатого песчаного пригорка, на котором я с радостью встретил три новые для меня роскошные азиатские растительные формы: астрагал (Astragalus sabuletorum), солонечник (Statice gmelini) и душистую жёлтую дикую лилию (Hemerocallis flava). Переправа через Обь здесь была далеко не так затруднительна и опасна, как в Бердском; до Барнаула от переправы уже оставалось только тринадцать вёрст, и к шести часам вечера я был в городе.

Барнаул расположен на левом берегу Оби, при впадении в неё реки Барнаулки, на левой стороне этой реки, вдоль которой он был растянут более, чем вдоль Оби. Все продольные улицы города были параллельны с Обью. Барнаульский завод был расположен на плотине реки Барнаулки, запруженной в обширный и прекрасный пруд. Правый берег реки поднимался высоко и довольно живописно над её запрудой; на нем строилась кладбищенская церковь. На одной из площадей города возвышался гранитный обелиск в память столетия существования Алтайских горных заводов; почти вся площадь была окружена казёнными каменными зданиями, но все частные дома, несмотря на комфорт и даже роскошь, с которыми жили горные инженеры, были деревянные. Во время моего пребывания в Барнауле (1856 г.) домов насчитывали до 1 800, а число жителей превосходило 10 000 обоего пола.

Остановился я в Барнауле, согласно данному мной слову, у гостеприимно приглашавшего меня к себе В. А. Полетики. Через него я очень скоро познакомился со всем барнаульским обществом.

Хотя город Барнаул не отличался внешней красотой своих зданий, но зато внутри их всё было убрано с комфортом и роскошью, и всё казалось жизнерадостным. Общество, всё однородное, состояло из очень хорошо образованных и культурных горных и лесных офицеров и их семейств, сильно перероднившихся между собою, а также из семейств двух-трёх золотопромышленников, отчасти бывших в своё время также горными офицерами. Жили они весело и даже роскошно, но в их пирах не было той грубости, которой отличались оргии членов Главного управления Западной Сибири в Омске. Эстетические наклонности горных инженеров Алтайского горного округа проявлялись не только в убранстве их комнат и изящной одежде их дам, но и в их знакомстве как с научной, так и с художественной литературой и, наконец, в процветании барнаульского любительского театра, который имел даже своё собственное здание. Многие из горных инженеров, постоянно принимая участие в любительских спектаклях, выработали из себя тонких, образованных артистов, между которыми в моей памяти остались горный инженер Самойлов, брат знаменитого актера Самойлова, а в драматических ролях молодой горный инженер Давидович-Нащинский. В женских же ролях две из жён инженеров были также очень выдающимися артистками.

Одним словом, Барнаул был в то время, бесспорно, самым культурным уголком Сибири, и я прозвал его сибирскими Афинами, оставляя прозвание Спарты за Омском. Но, конечно, между этими городами и [57] древними городами Греции было различие, пропорциональное различию культуры Сибири в половине XIX века от культуры древней Греции. Да и сибирская Спарта, при грубости её воинственных нравов, не имела спартанской чистоты и безупречности, а в сибирских Афинах были свои тёмные стороны. К описанию барнаульской жизни я возвращусь далее.

Горный начальник Алтайского горного округа, полковник Андрей Родионович Гернгросс, принял меня очень приветливо и не только предписал управляющему Змеиногорским краем оказывать мне возможное содействие при моих поездках по Алтаю, но снабдил меня палаткой, которая оказала мне во всё время моего путешествия в Алтае и Тянь-шане большие услуги.

Ознакомление с Барнаулом, его обществом, среди которого мне пришлось впоследствии провести зиму 1856/57 гг., с барнаульским горнозаводским производством, интересными его геологическими, палеонтологическими и археологическими коллекциями, с новыми прекрасными съёмками, произведёнными в Алтайском горном округе по инициативе М. Н. Муравьёва, а также непосредственное приготовление к моему снаряжению заняли у меня полторы недели, и я собрался в путь только к 19 июня.

Выехал я из Барнаула в этот день утром: ехал на почтовых, но не с обычной на этом тракте скоростью, вследствие остановок, вызываемых моим желанием основательно ознакомиться с характером приалтайской страны. Дорога моя на двух первых перегонах шла параллельно течению Оби, а далее — параллельно реке Алею, через степи, покрытые роскошной ранней летней растительностью.

Через неширокий Алей мы переехали 20 июня очень рано утром. От станции Калмыцкие мысы, расположенной на реке Чарыше, я увидел впервые в синей дали Алтайские горы. Первым трём «сопкам», служащим предгорьями Алтаю, казаки дали названия: Воструха, Речиха и Игнатиха; за ними в действительно синей дали возвышается Синюха. Так как каждая из этих гор возвышается отдельно и не представляет сплошного хребта, то сибиряки называют их «сопками», хотя в них нет ничего вулканического. Мало того, сибиряки говорят: «сопки дымятся», когда, притягивая к себе облака, сопки окутываются ими. Далее, когда казаки видят сплошной хребет, то называют его «урал», в виде не собственного, а нарицательного имени. Поразило меня также употребление казаками глагола «доказать» в смысле сообщить. За Калмыцкими мысами, на берегу речки Локтёвки я встретил первые обнажения твёрдых горных пород Алтая: это были серые порфиры, на скалах которых росли типичное алтайское растение — патриния (Patrinia rupestris) и алтайские виды очитка (Sedum).

Ночевал я с 20 на 21 июня на станции Саушке для того, чтобы посвятить следующий день осмотру имевшего уже всемирную известность Колыванского озера, отстоящего верстах в двух или трёх от названной станции. Озеро это, расположенное в слегка холмистых предгорьях Алтая, поражало всегда путешественников, посещавших Алтай, причудливыми [58] формами своих гранитных скал, вертикально поднимающихся вблизи и вдали от него в слегка холмистой местности.

Гранитные скалы Колыванского озера по своим формам имеют себе соперников лишь в гранитных скалах горы Брокена в Гарце. Разница между теми и другими состоит в том, что скалы Брокена слагаются из отдельных гранитных глыб, наваленных одна на другую в хаотическом беспорядке наподобие матрацов; колыванские же скалы при своих фантастических формах имеют более скорлуповатую отдельность. Отдельные скалы поднимаются по обеим сторонам барнаульской дороги и поверхности слегка волнующейся ковыльной степи, а самые фантастические находятся к западу от неё. Довольно плоский дугообразный западный берег озера состоит из тех же гранитов. На северном берегу, у подножья высоких скал уже в то время устраивался сад и в нём большой деревянный навес или веранда, откуда был прекрасный вид на озеро и вдающийся в него с восточной стороны скалистый мыс. Близ юго-восточного угла озера берёт начало речка, питаемая, повидимому, болотами, образуемыми водой, просачивающейся из озера. С южной стороны озера поднимается гора, возвышающаяся метров на 150 над уровнем озера, поросшая берёзовым мелколесьем и не особенно многочисленными пихтами. В водах растёт плавающий чилим (Trapa natans), характеризуемый своими угловатыми орехами. Сухопутная растительность около озера мало чем отличается от европейской, только дикая татарская жимолость (Lonicera tatarica), перешедшая из Алтайского нагорья в несметном количестве в наши сады, и красивые бледножелтые касатики (Iris halophila), украшающие берега, напоминают путешественнику, что он находится уже в глубине Азии.

Из Саушки я приехал в Змеиногорск 22 июня и решил посвятить недель пять на изучение Алтая. За это время я посетил заводы Змеиногорский и Локтёвский, все рудники змеиногорской группы, а также рудники, расположенные по системам рек Убы и Ульбы. Эти экскурсии заняли около месяца времени. По отношению к Змеиногорскому руднику меня интересовали ближайшие причины падения этого рудника, прежде первого по богатству в Алтае и, в частности, в Змеиногорском крае, и отношение Алтайского горного управления к многочисленному тогда крепостному горнозаводскому русскому населению Алтая. Такое изучение я мог, впрочем, закончить только проведя зиму 1856/57 годов в Барнауле, а потому возвращусь к этому предмету далее.

Змеиногорск не показался мне особенно привлекательным. Он расположен в очень холмистой местности, но окружающие его каменистые горы лишены лесной растительности. Городок состоял из деревянных некрасивых домов, но внутреннее их убранство отличалось тем же комфортом, как и в Барнауле. Одним словом, Змеиногорск был самым значительным культурным центром внутреннего Алтая. Несмотря на сильное истощение рудника, в нём всё еще производились разведочные работы, которые позволяли геологу с молотом в руках проникнуть в подземное царство Алтая, где каторжных работ не существовало, да и громадные [59] отвалы позволяли ознакомиться со всем тем, что когда-либо извлекалось здесь из недр земли, не исключая и «чудских» орудий бронзового периода. В Змеиногорском, Черепановском и других рудниках Змеиногорской группы и на Локтёвском заводе я встретил самое радушное гостеприимство образованных и культурных горных инженеров.

Но самой интересной поездкой моей в Алтае была поездка в долины рек Убы и Ульбы и в особенности в самую внутреннюю и интересную из обитаемых алтайских долин — Риддерскую. Спутником моим в этой поездке был прекрасно знакомый с Алтаем, образованный и культурный офицер корпуса лесничих (Вся лесная администрация Алтая, как и горная, в то время имела офицерские чины и носила военную форму) Коптев. Он был только года на четыре старше меня и, женатый на дочери одного из алтайских горных инженеров, овдовел незадолго до моего прибытия, почему охотно поехал со мной попутешествовать в алтайских долинах.

Выехали мы на эту поездку из Змеиногорска 20 июля. Дорога от плотины обширного Верхнего Змеевского пруда шла всё в гору на кряж Мохнатых сопок, состоявших из гранита. Достигнув перевала, с которого видны были высокие горы Колыванского кряжа — Синюха и Ревнюха, дорога спускалась к реке Алею по наклонной степной плоскости. С этого спуска вдали за двенадцать верст на серебристой ленте Алея видно было обширное селение Старо-Алейское. Селение это имело вид замечательно богатый и зажиточный, но находившаяся в нём, вместо храма, старая, покачнувшаяся часовня достаточно указывала на то, что тысяча жителей селения принадлежала к староверам, и что воздвигать новый такой благолепный храм, какой бы они, может быть, желали построить себе, им не позволяли. За Старо-Алейским, отстоящим в девятнадцати верстах от Змеиногорска, мы переправились через Алей в брод. Течение его было быстрое, берега состояли из наносов. Степь за ними была однообразна, но вблизи дороги влево остались невысокие скалистые горы, возвышавшиеся очень разорванным гребнем. Они состояли из гранита и составляли продолжение Убо-Алейского кряжа. Самая же степь была волниста и пересечена пологими оврагами. За Старо-Алейским кое-где мы встречали на степи посевы пшеницы, полбы, овса и проса богатых крестьян Старо-Алейской волости. Местами попадались солонцы, которые можно было узнать по их растительности, состоящей из солонечника (Statice gmelini) и галофитов (солянок). На небольших речках, протекающих по этой степи, — Золотушке и Грязнушке, находились два рудника — Гериховский и Титовский, но оба, так же как и соседний с ними Сургутановский, были давно оставлены; даже и строений на них не было, и только на Титовском руднике производились разведки пришлыми на время работниками. Гериховский холм, осмотренный мной, состоял из порфира, брекчии и известняков.

В этих последних я, к большому моему удовольствию, нашёл множество окаменелостей девонской системы. [60]

Солнце уже закатилось, когда я, увлечённый отыскиванием окаменелостей, выехал из Гериховского рудника в своём просторном тарантасе, в котором все собранные мною сокровища легко поместились. Сначала мы ехали вдоль речки Золотушки вверх её течения, но затем повернули через степь к юго-востоку. Смерклось очень скоро, и так же скоро мы потеряли дорогу. Пришлось ночевать в степи. На рассвете 21 июля наших лошадей, пасшихся на степи, не оказалось. Ямщик отправился разыскивать их, когда уже светало. Когда же взошло солнце, то озарило находившуюся верстах в восьми впереди нас пологую куполообразную гору, на вершине которой были видны строения. По удостоверению Коптева, это был Сугатовский рудник. При помощи моего служителя лошади были нами найдены довольно скоро, но ямщика не было, и мы без него решились ехать прямо в Сугатовский рудник, переехали в брод речку Вавилонку и начали подниматься на шестивёрстный подъём, который и проехали благополучно. Сугатовский рудник был одним из богатейших железных и серебряных рудников Алтая. Сугатовская гора состояла из порфира, прорезанного штоком чистого железняка и заключавшего ещё много мягких охристых рассыпных руд. Рудник исполнял в то время ежегодно наряд в 250 тысяч пудов руды, содержание которой показывалось в 1 3/4 золотника серебра в пуде руды. От Сугатовского рудника дорога на протяжении 12 вёрст спускалась к реке Убе, которая здесь уже вышла из горной долины и текла свободно в невысоких, но крутых берегах довольно быстро и широким разливом. В трёх верстах после переправы через неё находилось уцелевшее селение Николаевского рудника, хотя рудник уже не действовал, а на нем производились только разведки.

Читайте также:  Название реки города кургана

Местность около Николаевского рудника всё еще была степная. Через восемь вёрст от Николаевска мы выехали степью на Убу, против Шемонаихи, обширного и цветущего селения, расположенного на правом берегу Убы, при самом выходе её из горной долины в степь. За Убой возвышалась гора, которая, судя по её разорванному профилю, несомненно состояла из гранита. От Шемонаихи до Выдрихи на двадцати верстах дорога шла уже вверх по Убинской долине, ограниченной с обеих сторон гранитными горами. За Выдрихой дорога начала удаляться от Убы и быстро подниматься в гору. Несколько верст не доезжая до следующей станции Лосихи, отстоящей от Выдрихи в двадцати верстах, внезапно открылся очаровательный вид на долину Убы, расширявшейся здесь в котловину, посреди которой извивалась широкой лентой величественная река и раскидывалось обширное селение, спускавшееся в котловину с подножья порфирового холма. Спуск наш с гранитных гор был длинный и крутой, по наклонной плоскости с быстрым падением, мимо глубокого оврага. Весь скат порос роскошной растительностью необыкновенно высоких степных трав, между которыми выделялись красивые крупные розовые цветы хатьмы (Lavatera thuringiaca) и стройных диких мальв (Althaea ficifolia), густые пучки ковыля (Stipa capillata) и крупные поникшие соцветия чертополоха (Cnicus cernuus). Нижняя часть заросла густым [61] кустарником, между которым характерный алтайский волчеягодник (Daphne altaica) наполнял воздух ароматом своих бело-розовых цветов. За широкой котловиной, спуск в которую живо напомил мне, хотя не в столь грандиозном виде, один из спусков в Валлезскую долину Верхней Роны (descente de Forclas), вдали поднимались высокие Убинские белки, на самом высоком из которых блестели полосы снега.

При спуске в долину с нами едва не случилась катастрофа: бойкая сибирская тройка, запряжённая в наш грузный тарантас, понесла под гору на самом крутом месте спуска, и удержать её не представлялось никакой возможности. В это время я с увлечением рассказывал Ал. Бор. Коптеву свои воспоминания о Валлезской долине, и, заметив, что мой спутник осматривается с беспокойством, улучая минуту, чтобы выскочить из экипажа, я совершенно спокойно продолжал свой рассказ, заполнив им ту критическую минуту, когда лошади, уклонившись от дороги, мчались в направлении к крутому обрыву. Остановить их не было возможности, но находчивый ямщик, собравшись с силой, повернул их круто в сторону, и они, запутавшись в кустарниках, упали, а экипаж, колёса которого были обмотаны высокими травами, остановился.

До ехав до Лосихи, я сделал верхом боковую эксурсию к лосихинскому медному прииску, отстоящему в четырёх верстах от селения, в надежде найти там знакомые мне по барнаульскому музею лосихинские окаменелости. Но отыскать их не удалось. Я только осмотрел прииск и вернулся в селение, откуда мы, исправив наш тарантас, продолжали свой путь.

На двенадцатой версте по дороге из Лосихи в Секисовку открылась очень красивая панорама. Впереди нас показалась гора с седловидной вершиной, отличавшаяся от всех виденных нами до того алтайских гор тем, что её седло, носившее название Проходного белка, поросло обширным и густым сосновным бором. Налево от нас возвышались величественные Убинские белки с их пятнами снега, отчасти задёрнутые покровом облаков. У подножья горы Белоусовского бора на текущей с неё речке Секисовке расположено было обширное село этого имени с хорошо выбеленной деревянной церковью. При въезде в Секисовку меня поразили некоторые особенности в одежде и жилищах обитателей этого селения. Головные уборы женщин состояли из низких кокошников, грациозно обёрнутых легкой белой повязкой, придающей всему головному убору вид тюрбана; рубашки их и панёвы были красиво вышиты красными шнурами. Внутренность их жилищ отличалась замечательной чистотой; некрашенные деревянные полы были тщательно вымыты. Мебель, в особенности шкафы, а также потолки и стены были выкрашены яркими красками. Жителей Секисовки называли «поляками», хотя они говорили только по-русски и были староверами, бежавшими в Польшу ещё во времена патриарха Никона, но вернувшимися в Россию после первого раздела Польши и выселенными сюда Екатериной II.

Между станциями Секисовкой и Бобровкой (22 версты) мы, наконец, перевалили водораздел между Убой и Ульбой, с которого видна была [62] в синей дали на юго-западе находящаяся уже за Иртышом трёхглавая Монастырская сопка. Бобровка представляла собой большое селение, состоявшее из беленьких домиков (мазанок) южно-русского типа, совершенно различных от староверческих, что объясняется тем, что Бобровка была населена казаками и ещё в начале XIX века была казачьим форпостом. За Бобровкой уже скоро смерклось, и последние десять вёрст мы ехали в совершенной темноте до села Тарханского, где и ночевали.

Тарханское расположено на правом берегу Ульбы, в её очаровательной долине, на осмотр которой я употребил весь следующий день (22 июля). Очень рано поутру я выехал верхом на свою экскурсию, целью которой была ближайшая к долине гора Долгая. Скат её был покрыт роскошной травяной растительностью алтайских долин. Гигантские травы были так высоки, что всадник на лошади, едущий по узкой тропинке, утопал в них до пояса. Утренняя роса была так обильна, что падала с трав на меня дождём, и, несмотря на солнечный блеск и безоблачное небо, я до выезда своего на вершину промок, как говорится, до костей. Травяная растительность состояла из высоких злаков (Gramineae), зонтичных (Umbelliferae), мальвовых (Malvaceae), сложноцветных (Compositae), колокольчиков (Campanu Jaceae). Эта масса гигантских растений была оживлена разнообразными и отчасти яркими красками роскошных цветов. Не доходя до вершины горы, травы эти заменялись сначала кустарником, а потом низким дёрном, и, наконец, появились обнажения горных пород, а именно сланцев, с крутым падением их слоев (до 70°).

С вершины горы открылся живописный вид. Обширная долина была украшена широкой серебряной лентой Ульбы, по обе же её стороны возвышались горные хребты, широко одетые тёмным покровом лесов, а из-за этих гор местами виднелись Ульбинские белки, украшенные белыми блестящими полосами снега. Только с одной стороны, юго-западной, долина, расширяясь, терялась в волнистой, беспредельной Прииртышской степи, за которой на отдалённом горизонте в туманной дали поднималась трёхглавая Монастырская сопка.

Достигнув гребня Долгой горы, я переехал на другую его сторону и спустился в боковую долину небольшого притока Ульбы, по которой выехал снова на Ульбу и вернулся в Тарханское. На этом спуске я, к большому своему удовольствию, нашёл то, что было главной целью всей моей экскурсии: обнажения горных пород каменноугольной системы, богатые окаменелостями и доставившие мне обильную добычу.

На другой день, 23 июля, мы продолжали свой путь к Риддерску. Мы были предупреждены ещё в Змеиногорске, что эта последняя часть пути будет затруднительна, так как Ульба там, где она образуется из своих составных ветвей, размыла и снесла благоустроенную дорогу и мосты, произведя большие опустошения. Поэтому горное начальство приняло особые меры для того, чтобы вполне обезопасить нам переезд в Риддерск. Тарантас наш запрягли шестью лошадьми цугом, и, независимо от форейтора, нас сопровождали шесть всадников. Недалеко от селения переправились мы [63] в брод через быструю Ульбу, снесшую мост и рассыпавшую щедрой рукой громадные камни по своей долине. Впрочем, несмотря на опустошения, произведенные своенравной рекой, долина её между горами Долгой и Шипицынской уподоблялась цветущему парку. Древесная растительность её состояла из стройных сибирских тополей (Populus laurifolia), берёз, ив, осин, чермухи и т. п. Группы деревьев перемежались с полянами и зарослями кустарников сибирских пород. Между высокими травами я заметил здесь много пионов (Paeonia hybrida), к сожалению уже отцветших, но разверзавших темнопурпуровую внутренность своих плодников. С каждым поворотом дороги перед нами раскрывались во всей своей красоте всё новые ландшафты. Мы беспрестанно то переезжали в брод через рукава Ульбы или через впадающие в неё горные ручьи, то поднимались на невысокие порфировые утёсы, покрытые роскошной растительностью. В особенности живописны были виды с некоторых из этих возвышений на изгибы реки и нависшие над ней местами скалы; направо от нас видна была гора, возвышавшаяся на сотни метров над уровнем реки. По высокому резко-угловатому ее гребню можно было безошибочно заключить, что она состояла из гранита; местные жители дали ей мало поэтическое, но характерное название Углоуха. Скаты её густо заросли лесом.

На двадцатой версте от Шемонаихи, переехав через Ульбу по глубокому броду, мы достигли обширной деревни Черемшанки, расположенной у самой подошвы Углоухи. Не переменяя здесь нашей грандиозной упряжи мы проехали ещё 12 вёрст до деревни Бутачихи, через самую опасную часть нашего пути, так как здесь-то и было разрушено необычайными разливами искусственное сооружение, состоявшее из громадных каменных плит и тянувшееся на протяжении чуть ли не десяти верст. Подобные сооружения называются здесь «режью». Режь эта была разрушена весной 1856 года, и река разбросала по всей долине громадные камни, из которых режь была сложена.

Бутачиха — довольно обширное селение, живописно раскинувшееся по долине, расположено недалеко от той местности, в которой Ульба образуется из слияния своих составных ветвей. Самая интересная из них — шумный, быстрый и пенящийся горный поток, берущий свое начало из снегов Ульбинских белков и получивший от местных жителей название Громотухи.

День склонялся уже к вечеру, когда мы выехали из Бутачихи, но ещё не совсем смерклось, когда мы доехали, наконец, до Риддерска, где нашли самое радушное гостеприимство в доме образованного горного инженера Риддерского рудника.

Во время моего путешествия по Алтаю, так же как и во время переезда через Ишимскую и Барабинскую степи, меня в высокой степени интересовал вопрос о том, как водворялось и расселялось русское население по приходе своём в страну или местность, занимавшуюся им впервые. Само собой разумеется, что подобного рода наблюдения особенно важны в Сибири, — стране, в которой процесс колонизации не прекращается и доныне. [64]

Нет сомнения, что весь процесс водворения и расселения русского населения находится во власти и прямой зависимости не только от свойств переселяющихся, но и ещё более от местных условий страны, в которую направляется переселение. Меня прежде всего интересовал вопрос: как селились первоначально сибирские переселенцы — одиночно (хуторами) или более или менее скученно, то есть крупными поселками. Вопрос этот легко разрешался в стране типа Ишимской степи. Здесь, как и в большей части чернозёмного сухого континентального пространства Европейской России, жить в междуречных районах, за отсутствием воды, невозможно, а потому можно только селиться на берегах рек и пресных озёр. Притом же вся южная, смежная с киргизскими ордами полоса Сибири была так мало обеспечена от набегов кочевников в XVIII веке, что сельское хозяйство хуторского населения не было гарантировано от разорения, и русским приходилось селиться крупными поселками. Поэтому и ныне в Ишимском уезде, со времени занятия этой страны русским населением, слишком мелких поселков не существует: условия природы и истории страны препятствовали здесь развитию хуторов или заимок.

В иных условиях находились переселенцы Алтая. Здесь природа, богатая водой и строительными материалами, не препятствовала расселению всюду и поощряла развитие сельского хуторского хозяйства; но, несмотря на это, переселенцы, которые начали водворяться в Алтае с начала второй четверти XVIII века, располагались довольно крупными селениями (от 15 до 30 дворов).

Зависело это от того, что при первоначальном водворении переселенцев, приходивших сюда издалека, борьба с дикими силами природы была непосильна отдельным переселенцам (хуторянам) и заставляла их сплачиваться как для эксплоатации местных богатств, так и для самозащиты против соседних кочевников и бродячих инородцев в более или менее значительные селения. Это облегчалось ещё и тем, что первые русские переселенцы Алтая XVIII и XIX веков составляли, как, например, старообрядцы и казаки, крепкие союзы уже на местах прежнего своего жительства в Европейской России или на Урале.

Первый акт водворения переселенцев в новозанятой стране состоял в постройке (там, где это допускалось присутствием воды и строительных материалов, а именно строевого леса или, по крайней мере, глины) более или менее скученного селения; широкое обнесение его обширной изгородью, которой обозначалось общее землевладение первой необходимости — общий выгон (поскотина), а затем сосредоточение на этом выгоне самого дорогого для них и необходимого для обеспечения их существования, защищенного от набегов хищных зверей и полудиких кочевников домашнего скота. Только со второго года своего водворения переселенец принимался за земледелие, присваивая себе из общей массы земель, занятых его колонизацией путём беспрепятственного захвата, столько земли, сколько он мог обработать. Он расчищал её от растительных зарослей (лесных, кустарных или травяных) для посева. Все односельцы с уважением относились [65] к его правам на росчисти, и так как никто не оспаривал этих прав, то переселенцу не было надобности до поры до времени занимать новые земли для образования хуторов. Он продолжал жить в своём дворе и в своём селении до тех пор, пока не бросал своей истощившейся пашни, и заводил хутор (заимку) на свежем месте только тогда, когда не находил земли для новой росчисти близко и когда для образования её необходимо было ему переселиться хотя бы временно на новое место. Таким образом и возникали заимки и выселения в них, но не ранее как через несколько лет после первоначального поселения в стране или местности. Однако такие вторичные переселения были вызываемы не одними экономическими соображениями, а имели иногда целью уход от притеснений религиозных и иных, как это случилось в Алтае при бегстве староверов «за камень», то есть через горный хребет в бассейн реки Бухтармы.

Посещённые мной в 1856 году поселки Алтая сохранили и до половины XIX века свои первоначальные крупные размеры и не рассыпались на хутора; ещё менее могли рассыпаться крупные посёлки вдоль большого сибирского тракта и в Ишимской степи, где сама природа не допускает, как и на чернозёмном пространстве России, расселения жителей мелкими хуторами на небольших отрубных участках, что, однако, возможно не только во всём полесье Европейской России, начиная от Новгородской Руси и Московской промышленной области до Вятской и Пермской губерний, но также и на крайнем нашем Востоке — за Байкалом и до Японского моря.

Возвращаюсь к продолжению своего рассказа. 25 июля, на второй день нашего приезда в Риддерск, мы предприняли с Коптевым восхождение на Ивановский белок. Выехали мы с рассветом в экипаже до того места, где р. Громотуха выходит из своего дикого ущелья в долину, в которой, сливаясь с рекой Тихой, образует Ульбу. Здесь мы пересели на ожидавших нас с проводниками верховых лошадей.

Первый подъём был очень крут. На расстоянии метров приблизительно 250 над долиной, на крутых, безлесных скатах я встретил первые растения чудной альпийской алтайской флоры. То были крупные золотисто-жёлтые цветы альпийского алтайского мака (Papaver nudikaule), синие горечавки (Gentiana procumbens) и тёмнопурпуровые цветы камнеломки (Saxifraga crassifolia), крупные, круглые листья которой употребляются местными жителями как суррогат чая под названием «копорского» чая.

Когда мы достигли лесистого гребня, подъём наш утратил свою крутизну; зато лес был едва проходим. Срубленные деревья лежали поперёк исчезавшей в густых зарослях тропинки. Даже на полянах травы и кустарники доходили всаднику до пояса, но это были европейские типы растений. При подъёме ещё от 130 до 150 метров исчезла берёза, и лес сделался совершенно хвойным: к ели и сосне присоединились лиственица и сибирский кедр. Там же, где попадались крутые скаты, обнажённые от лесной растительности, они были покрыты альпийскими травами алтайской флоры: то были бледнолиловый водосбор (Aquilegia glandulosa), бледножёлтый мытник (Pedicuiaris), яркожёлтый лен (Linum [66] sibiricum) и жёлтый лук (Allium flavum), синие змееголовники (Dracocephalum altaicum и Dr. grandiflorum), алтайские виды смолёвки (Silene) и володушки (Bupleurum), и некоторые, впрочем, европейского типа, орхидеи (Cymnadenia conopea, Coeloglossum viride) и другие.

Еще выше — на 150 метров — начали исчезать лиственицы и ели, да и самые сосны были покрыты хвоей только с западной и северо-западной стороны, а с юго-восточной, под влиянием сухих континентальных ветров, были совершенно обнажены. Ещё выше сосны потеряли характер деревьев и превратились в низкорослый стланец, на полянах между которым появились алтайские формы высокоальпийского характера: низкорослые, с крупными, большей частью яркими цветами. То были одевавшие скалы розовые цветы дриады (Dryas octopetala) и синие — горечавок (Gentiana altaica, pratensis, glacialis, silvestris и obtusa), из которых самая тонкая и нежная, Gentiana glacialis, выставлялась из трещин скал. В тех же расселинах гнездились белые и жёлтые камнеломки (Saxifraga), патриния (Patrinia rupestris) и многие сложноцветные: мелколепестник (Erigeron alpinum), горькуша (Saussurea pygmaea и S. pycnocephala) и белые, пушистые звёзды «порезной травы» (эдельвейса, Leontopodium alpinum).

Наконец, объехав длинной дугой с южной стороны вершину Ивановского белка, мы взобрались на неё. Довольно обширная площадь, образующая эту вершину, состоит из множества плоских гранитных скал. Вид с окраин этой площади был чрезвычайно обширен и величествен. Позади дикое ущелье Громотухи замыкалось кряжем Ульбинских белков, между которыми особенное внимание обращали на себя Проходной и Рассыпной. Впереди были видны Тургусунские белки, а влево через Риддерскую долину в поражающей своей синевой дали Риддерская Синюха и Убинские белки; к сожалению, многие из гор были в это время закутаны облаками. Везде на северных склонах горных вершин были видны широкие полосы и пятна снега, но сплошного снежного покрова, как на Алтайской Белухе или на Тянь-шане, на всех этих белках не было видно.

Только что мы взошли на вершину Ивановского белка, как сильный ветер нанёс на нас облако, задёрнувшее нас покрывалом густого тумана. На окраине вершины мы нашли стол, поставленный знаменитым ботаником Ледебуром на месте, где он произвёл своё измерение. Наступившая сильная непогода помешала мне сделать гипсометрическое измерение. Температура понизилась до 4° Р, в то время когда в Риддерске было 14°.

Пробыв на вершине около часа, уже в непроглядном тумане мы начали спускаться по крутому гранитному северо-западному скату, на котором около широких снежных полос роскошно цвели высокие альпийские травы: розовая кортуза (Cortusa matthioli) и нежно белая ветреница (Anemone narcissiflora), Cladonia acutifolia, очирок (Sedum elongatum), Gymnandra altaica, горечавки (Gentiana altaica и G. glacialis) и другие специально алтайские и альпийские растения. [67]

Западный ветер дул с необыкновенной силой, и, начиная от половины спуска, полил проливной дождь с градом, так, что когда мы часа через два доехали до выхода Громотухи из её ущелья и сели в экипаж, то уже промокли до костей.

На следующий день я осматривал Риддерские рудники под землей, но испортившаяся погода и сильное недомогание вследствие простуды заставили меня отказаться от первоначального намерения пройти через Проходной белок в долину Чарыша, и 27 июля я выехал из Риддерска, посетив ещё Убинскую долину, а к вечеру 30 июля вернулся в Змеиногорск, где быстро приготовился к своему отъезду через Семипалатинск на осуществление своей заветной и затаённой мечты — достижения Тянь-шаня.

1 августа я выехал из Змеиногорска и два дня (2 и 3 августа) употребил ещё на осмотр юго-западных предгорий Алтая близ Николаевского и Сугатовского рудников.

4 августа я выехал из Николаевска, в трёх верстах от которого переправился через реку Убу по знакомой мне уже переправе. На противоположном, правом, берегу реки поднималась скалистая гора, состоявшая из мелкозернистого тёмнозеленого диабаза (грюнштейна). Гора эта — последняя из сопровождающих течение Убы, которая далее уже течёт к Иртышу по степи. Через пятнадцать вёрст от переправы мы достигли деревни Красноярской, последнего селения Алтайского горного округа, получившего свое название от крупного красноватого песчаного обрыва, простиравшегося дугой вдоль правого берега Убы. Кругом, куда ни направлялся взор, он везде встречал беспредельную степь, и только самое селение было осенено несколькими ивами. Растительность степи была весьма однообразна; среди неё утомительно преобладали ковыль (Stipa capillata), губоцветные — медовик (Phlomis tuberosa), мелкий кустарник таволги (Spiraea crenata) и другие. На горизонте в синеве тумана за Иртышом видны были горы. Дорога от Красноярской деревни шла сначала вёрст восемь вдоль реки Убы, по берегу которой росли ещё кустарники: жимолость (Lonicera) и шиповник (Rosa soongarica), затем поднималась на невысокое плоскогорье и через двадцать шесть вёрст достигала первого казачьего поселения на Иртыше — Пьяногорского. Несколько далее полупути начался уже волнистый спуск к Иртышу. На пологих возвышениях этого спуска бросились мне в глаза груды камней ослепительной белизны. Это были крупные обломки белого кварца, набросанные здесь, очевидно, человеческой рукой. По удостоверению туземцев, это были старые киргизские кладбища. Впереди нас струился и серебрился Иртыш, а около него раскинулся своими красивыми беленькими домиками старый Пьяногорский форпост. Кругом расстилавшаяся степь была очень песчана, что и влияло на её флору, в которой появились характерные растения песков: волоснец (Elymus arenarius), сушеница (Helichrysum arenarium), солодковый корень (Glycyrrhiza echinata), скабиоза (Scabiosa ochroleuca), некоторые виды полыни (Artemisia) и даже некоторые солянки (Salsolaceae). [68]

Верстах в четырёх за Иртышом возвышалась гора Джаманташ (Дурной камень), в седле которой виднелись юрты Киргизского стойбища. Близ форпоста встретились обширные плантации табаку.

За Пьяногорском наш путь шёл уже вдоль Иртышской казачьей линии форпостов. Следующий за Пьяногорским форпост — Шульбинский — находился от него в двадцати пяти верстах. На полупути между обоими форпостами я заметил возвышавшиеся метров на 6 над уровнем приблизившегося к дороге рукава Иртыша и обмытые его водами гранитные скалы. Гранит был чрезвычайно крупнозернистый: бледнорозовый полевой шпат и белая серебристая слюда, входившие в его состав, придавали ему светлый вид. Если бы эти скалы не были обмыты волнами иртышских разливов, то они скрывались бы под большими толщами песчаных наносов, наполненных мелкими и крупными валунами. Самые крупные из этих валунов состояли из чёрного амфиболита. Растительность здесь была более разнообразна чем на степном водоразделе. К этой интересной местности подходил с северо-восточной стороны обширный Шульбинский бор. Самую реку Шульбу мы без затруднения переехали в брод, не доезжая двух вёрст до Шульбинского форпоста.

Так как между Шульбинским и следующим — Талицким — форпостами, на расстоянии всех двадцати пяти вёрст простираются вдоль правого берега Иртыша сыпучие пески, то нам пришлось, во избежание тяжёлого переезда через них, переправиться на левый берег реки Иртыша, имеющей здесь свыше 600 метров ширины, и ехать по этому берегу, поросшему осиной, серебристым тополем и талом, а так же черёмухой и татарской жимолостью. На всём протяжении до Талицкого форпоста местность была весьма живописна и уподоблялась естественному саду, украшенному широкой серебристой лентой Иртыша, извивающейся между берегами и островами, красиво поросшими высокими деревьями. На другой стороне реки виден был спускавшийся издалека по наклонной плоскости к Иртышу Шульбинский бор. Доехав до впадения слева в Иртыш степной реки Чаргурбана (через двадцать вёрст от Шульбинского форпоста), мы вернулись на правый берег реки к Талицкому форпосту и, проехав в этот день ещё одну станцию (24 версты), доехали в сумерки до Озёрного форпоста, где и ночевали, а на другой день, 5 августа, на рассвете прибыли в Семипалатинск.

Текст воспроизведен по изданию: П. П. Семенов Тянь-Шаньский. Путешествие в Тянь-Шань в 1856-1857 годах // Петр Петрович Семенов-Тянь-Шаньский. Мемуары. Том второй. М. ОГИЗ. 1948

© текст — Берг Л. С. 1948
© сетевая версия — Тhietmar. 2009
© OCR — Бычков М. Н. 2009
© дизайн — Войтехович А. 2001
© ОГИЗ . 1948

Мы приносим свою благодарность
М. Н. Бычкову за предоставление текста.

Источник



Подвесной мост Уилинг — Wheeling Suspension Bridge

Подвесной мост Уилинг находится в Западной Вирджинии.

Подвесной мост Уилинг

Подвесной мост Уилинг находится в США.

Подвесной мост Уилинг

Wheeling Висячий мост представляет собой подвесной мост , охватывающих основной канал реки Огайо в Wheeling, Западная Вирджиния . Это был самый большой подвесной мост в мире с 1849 по 1851 год. Чарльз Эллет-младший (который также работал на подвесном мосту Ниагарского водопада ) спроектировал его и руководил строительством того, что стало первым мостом, переброшенным через крупную реку к западу от Аппалачских гор. . Он соединял восточную и западную части Национальной дороги и стал особенно стратегически важным во время Гражданской войны в США . Тяжба в Верховном суде Соединенных Штатов по поводу препятствования строительству новых высоких дымовых труб для пароходов в конечном итоге расчистила путь для других мостов, особенно необходимых в связи с расширением железных дорог. Поскольку этот мост был спроектирован в эпоху лошадей и повозок, ограничения по весу в 2 тонны и требования разделения транспортных средств применялись в более поздние годы, пока он не был закрыт для автомобильного движения в сентябре 2019 года.

Главный пролет составляет 1010 футов (310 м) от башни до башни. Восточная башня находится на берегу Уилинга, а западная башня — на острове Уилинг . Восточная башня находится на высоте 153,5 футов (46,8 м) над уровнем низкой воды реки, или 82 фута (25 м) от основания кладки. Западная башня находится на высоте 132,75 футов (40,46 м) над уровнем воды, с 69 футами (21 м) каменной кладкой. Подробный анализ моста провел доктор Эмори Кемп .

15 мая 1975 года подвесной мост Уилинг был признан национальным историческим памятником . Он расположен в историческом районе острова Уилинг .

СОДЕРЖАНИЕ

  • 1 История
    • 1.1 Технологии и задержки
    • 1.2 Конструкция
    • 1.3 Тяжба в Верховном суде (1849–1852 гг.)
    • 1.4 Разрушение, восстановление, лоббирование и второй раунд Верховного суда (1854–1856 гг.)
    • 1.5 Последствия и прецедент
    • 1.6 Гражданская война
    • 1.7 Более поздние технологические усовершенствования
  • 2 Современные ограничения по весу и проблемы
  • 3 См. Также
  • 4 ссылки
  • 5 Внешние ссылки

История

В 1816 году компании Wheeling and Belmont Bridge Company был предоставлен чартер на строительство моста для продолжения Национальной дороги (также известной как Cumberland Pike, потому что она начиналась в Камберленде, штат Мэриленд ) через реку Огайо. Хотя Конгресс США санкционировал строительство Национальной дороги в 1806 году, и города, соревнующиеся за этот переход, включали Велсбург, Вирджиния, и Стьюбенвилл, штат Огайо , этот мост, соединяющий Уилинг с Бельмонтом, штат Огайо, тем не менее был завершен. Национальная дорога официально достигла Уилинга 1 августа 1818 года, но затем паромы доставили пассажиров и грузы на другой участок Национальной дороги, который начинался в Бельмонте и продолжался на запад. В 1820 году Конгресс санкционировал расширение Национальной дороги до Сент-Луиса, штат Миссури .

Как обсуждается ниже, более десяти лет спустя была предпринята еще одна попытка арендовать и построить мост через реку Огайо. Это началось в законодательных собраниях штатов и в конечном итоге привело к строительству моста с использованием новых технологий. Это также привело к двум раундам важных судебных разбирательств в Верховном суде США : в 1849–1852 гг. И снова в 1854–1856 гг.

Технологии и задержки

С 1820 года Конгресс потратил много денег на устранение навигационных препятствий на реке Огайо, которая течет из Питтсбурга через Уилинг (тогда в Вирджинии) в Цинциннати, штат Огайо, и в конечном итоге достигает реки Миссисипи в Каире, штат Иллинойс, немного ниже по течению от Сент-Луиса, штат Миссури. (который стал крупным внутренним торговым центром). Таким образом, товары и продукция могли быть доставлены довольно дешево и быстро по реке Огайо и доходили до океанского порта Нового Орлеана, штат Луизиана . Сенатор Генри Клей из Кентукки стал большим сторонником внутренних улучшений, отчасти потому, что река Огайо истощила северную часть его штата и способствовала росту Луисвилля (как и Луисвилл-Портлендский канал, построенный в 1830 году для обхода реки Огайо. только крупные пороги). Улучшения как дорог, так и навигации помогли доставить промышленные товары и людей в Кентукки, западную Вирджинию, Огайо, Индиану и т. Д., А также позволили продукции и природным ресурсам выйти на восточные, южные и даже международные рынки. Однако президент Эндрю Джексон имел гораздо более скупое видение внутренних улучшений, чем сенатор Клей, предпочитая оставить их строительство частным или частным государственным интересам, если вообще.

Между тем, переправка почты США, а также пассажиров и грузов через реку Огайо в Уилинге, чтобы соединить два участка Национальной дороги, оказалась обременительной и дорогой. Содержание (изначально бесплатной) Национальной дороги также стоило денег, особенно после того, как наводнение 1832 года оставило завалы, а также разрушенные береговые сооружения. В 1835 году Конгресс (во главе которого стояли джексоновские демократы) передал существующие секции соседним штатам, чтобы переложить эти расходы на содержание. Тем временем новая технология пароходов помогла товарам перемещаться как вверх, так и вниз по течению, а также развивались как железнодорожные, так и мостовые технологии. Тем не менее судоходство на реке Огайо между Уилингом и Питтсбургом оставалось опасным в определенное время года (из-за льда и мусора во время зимних и весенних паводков, а также из-за летней межени).

Питтсбург и Уилинг соревновались за то, чтобы стать торговыми центрами, соединяющими восток и запад через центральные горы Аппалачей . На севере канал Эри (завершен в 1825 году между Буффало, Нью-Йорк на озере Эри и Олбани, Нью-Йорк на реке Гудзон ) и канал Уэлленд (завершен в 1829 году, соединяющий озеро Эри и озеро Онтарио в обход Ниагарского водопада и создание реки Святого Лаврентия. Seaway ) оказался коммерческим благом даже для отдаленных городов (особенно Нью-Йорка как морского порта, а также Эри, штат Пенсильвания ). Вскоре Пенсильвания начала соревноваться, субсидируя сначала короткий канал, заканчивающийся в Питтсбурге, а затем железные дороги, соединяющие Питтсбург с Филадельфией , которые имели железнодорожное и водное сообщение с Нью-Йорком и сами по себе были крупным международным портом. В 1835 году новая наклонная железная дорога соединила Питтсбург с продуктами и товарами долины Огайо. Комбинация железных дорог и каналов Пенсильвании стала известна как «Главная линия». В 1846 году законодательный орган Пенсильвании зафрахтовал Пенсильванию железную дорогу, чтобы соединить столицу штата Гаррисбург (имевшую множество связей с Филадельфией) с Питтсбургом. Хотя трансаппалачская торговля первоначально процветала отчасти потому, что каналы позволяли одному мужчине, одному мальчику, лошади и лодке перевозить то, что ранее было связано с десятью мужчинами, десятью повозками и шестьюдесятью лошадьми (а маршрут по Пенсильвании был более коротким маршрутом для большинства товаров долины Огайо чем нью-йоркские маршруты), доходов от платы за проезд оказалось недостаточно. С 1844 года Пенсильвания пыталась продать свои убыточные инвестиции.

Трансапалачский маршрут через Вирджинию может привлечь южных грузоотправителей. Однако в законодательном органе Вирджинии доминировали владельцы плантаций (из прибрежных восточных и южных районов), которые уже имели доступ к дешевому речному транспорту в течение многих месяцев каждого года. Между тем, в 1827 году была зафрахтована железная дорога Балтимора и Огайо , она достигла Харперс-Ферри в 1834 году и вскоре обогнала канал Чесапик и Огайо (который так и не достиг Огайо) в коммерческом транспорте по долине реки Потомак до Чесапикского залива. B&O оказался благом для Балтимора, штат Мэриленд . B&O хотела соединиться с Вирджинией, а также с долиной реки Огайо через Паркерсбург , но законодатели Вирджинии неоднократно отказывали ей в разрешении на строительство линии вдоль долин Шенандоа и Канава . Вирджиния вместо субсидируется сначала Джеймс Ривер — канал , а затем железные дороги ( в конце концов, Вирджиния Центральной железной дороги в долине Шенандоа и в Вирджинии и Теннеси железной дороги и Ковингтон Огайо железной дороги по всей Аппалачи) , через его высших Аппалачи (2200 футов в предлагаемом Вирджиния канале против канала Эри, пересекавшего Аппалачи на высоте 650 футов, но намного севернее). Законодатели Вирджинии хотели направить свою торговлю в столицу ( Ричмонд ) и морской порт ( Норфолк ), а не в Балтимор. Однако к 1840 году Уилинг стал вторым по величине городом Вирджинии, и его интересы также лоббировали, чтобы стать конечной станцией B&O, соединяющей железную дорогу с дешевым речным транспортом. Особенно после того, как B&O достигла Камберленда, штат Мэриленд, в 1842 году, технология железных дорог вытеснила национальную дорогу (которая соединялась с каналом управления и связью в Камберленде). Генеральная ассамблея Вирджинии в 1830-х и по 1840-е годы потребовала, чтобы B&O пошла относительно северным маршрутом через Аппалачи в тогдашнем Содружестве и соединилась в Уилинге. B&O наконец согласилась после 1847 года, когда его угрозы перенести свой трансаппалачский переход в Питтсбург оказались простаивающими, а Пенсильвания зафрахтовала Пенсильванскую железную дорогу.

В то время как компания Wheeling and Belmont Bridge просуществовала почти два десятилетия, в 1836 году ей удалось собрать достаточно частных средств для строительства деревянного моста между островом Зейна (официально переименованный в остров Уилинг в 1902 году) и берегом Огайо. Тем не менее, между Уилингом и этим островом оставался навигационный канал.

Законодатели Пенсильвании на протяжении десятилетий блокировали федеральное законодательство, разрешающее (а тем более субсидирующее) строительство моста Вилинг. В 1836 году федеральные инженеры предложили подвесной мост со съемной секцией, позволяющий очищать дымовые трубы пароходов, но Конгресс внес его на рассмотрение. В 1838 году почтмейстер США сообщил о 53 нарушениях в работе почты вокруг Уилинга в период с января по апрель. Отчет почтмейстера 1840 года, призывающий мост, чтобы избежать таких перебоев в работе почты, был потерян. Другое предложение, требующее наличия петель на высоких дымовых трубах парохода, также изначально провалилось. В 1844 году пароходная пакетная линия начала соединять Питтсбург и Цинциннати (почти в обход Уилинга). Поскольку движение на Национальной дороге также уменьшилось, конгрессмены Вирджинии в конце концов отказались от своих усилий по получению федерального финансирования для моста Уилинг в начале 1847 года. В том же году гражданские сторонники вместо этого сформировали новую компанию для строительства моста, и новые офицеры запросили предложения в мае 1847 года. Железнодорожный путь Балтимора и Огайо до Уилинга был окончательно завершен в 1853 году, в том же году пакетная линия соединила Уилинг и Луисвилл.

Строительство

После этих и других задержек в 1847 году законодательные органы Вирджинии и Огайо совместно издали новый устав моста Уилинг. Чарльзу Эллету и Джону А. Роблингу было предложено представить проект и смету моста через восточный канал реки к острову Уилинг. Эллетт был главным инженером Центральной железной дороги Вирджинии и в 1853 году построил железную дорогу через горы Голубого хребта в Рок-Фиш-Гэп. Новый мост Уилинга будет иметь подвесную конструкцию, поскольку Эллет и Роблинг были главными авторитетами. Он также будет на высоте девяноста футов над уровнем воды. Их первоначальные расчеты основывались на том, что самые высокие дымовые трубы были около 60 футов, но высота дымовых труб продолжала увеличиваться, поэтому запланированный мост стал препятствием для самых больших пароходов с высокими трубами. Эллет получил контракт в 1847 году с предложением в размере 120 000 долларов (цена Roebling на более короткий двухпролетный мост стоила 130 000 долларов), и в том же году началось строительство. Мост был построен в 1849 году примерно за 250 000 долларов.

Тяжба в Верховном суде (1849–1852 гг.)

Поскольку относительный правовой статус новых технологий для пароходов и железных дорог был неясен, как и юрисдикция федеральных судов Соединенных Штатов в отношении мостов и судоходных вод, судебный процесс относительно первого моста, пересекающего крупную реку к западу от Аппалачских гор, имел большое влияние. . В предыдущие годы Верховный суд Соединенных Штатов разделились по поводу объема федеральной власти в коммерческой оговорке , а также объема параллельных полномочий штатов. В 1847 году в деле США против New Bedford Bridge Company судья Леви Вудбери, выполнявший служебные обязанности, определил, что ни один федеральный закон не определяет препятствия на судоходных водных путях, и поддерживает подъемный мост возле порта, и судья Сэмюэл Нельсон поступил так же, пока суд Нью-Йорка Верховный суд.

Содружество Пенсильвании (через своего генерального прокурора Корнелиуса Даррага ) и интересы Питтсбурга, представленные Эдвином М. Стэнтоном и Робертом Дж. Уокером, потребовали судебного запрета против моста от судьи Верховного суда США, контролирующего данную географическую область, Роберта К. Гриера , который имел был судьей штата Пенсильвания в Питтсбурге и окрестностях округа Аллегейни, штат Пенсильвания . Судья Гриер был удивлен таким использованием принципа справедливости , особенно потому, что впервые дело было передано в Верховный суд, а не в окружной судья США. Он также был начат 28 июля 1849 года во время перерыва в работе Верховного суда летом 1849 года. Адвокаты Пенсильвании утверждали, что новый мост был помехой, которая преградила реку Огайо (хотя он был поставлен на якорь на одном берегу на высоте 100 футов над землей). Устав компании Wheeling and Belmont Bridge из Вирджинии требовал, чтобы он не препятствовал судоходству по реке, а статья IV Северо-западного постановления 1787 года пометила судоходные воды, ведущие к рекам Миссисипи и Св. Лаврентия, «общими магистралями» и потребовала, чтобы они были: вечно свободный». На пароходной линии Питтсбурга и Цинциннати эксплуатируются новые суда с очень высокими дымовыми трубами, которые могут быть повреждены при столкновении с мостом, а остановка в Уилинге для перевалки пассажиров и грузов будет дорогостоящей для компании. Пенсильвания также утверждала, что нанесла ущерб доходам от платы за проезд по «Магистральной линии». Хотя Вирджиния так и не завершила строительство предлагаемой системы каналов и железных дорог, система Пенсильвании никогда не была прибыльной. Это стало менее популярным после того, как маршрут Уилинга стал проще, и стал бы еще реже использоваться, если бы Балтиморская и Огайо железная дорога строила рельсы на мосту или на своем собственном мосту поблизости. Во время судебного процесса избиратели хотели продать его, но сделка не состоялась.

Компания Wheeling Bridge, представленная Чарльзом Расселом и генеральным прокурором США Реверди Джонсоном (предположительно в частном порядке, но который отклонил просьбу Пенсильвании о помощи со стороны своего федерального офиса), утверждала, что мост помогает американской почте (задержанной во время гололеда, а также половодье и межень), а также связанные военные посты. Они также аргументировали право общественности пересекать реку, а также неспособность Пенсильвании доказать непоправимый ущерб, поскольку в течение двух лет строительства моста не было предъявлено исков, а также существовала технология для опускания дымовых труб пароходов (как это было сделано на канале). недалеко от Луисвилля, штат Кентукки, пересекаемый гораздо более низкими мостами). Между тем, адвокат Вирджинии Александр Стюарт также пытался убедить губернатора Пенсильвании Уильяма Ф. Джонстона, что аргументы его штата по этому делу (если они будут ратифицированы Верховным судом США) могут поставить под угрозу мосты Пенсильвании через реки Аллегейни и Мононгахела . Другие юристы и инженеры (включая Эллетта) обратились в Конгресс США и законодательные органы штатов Пенсильвания, Огайо, Индиана и Вирджиния. Наконец, была зафрахтована железная дорога Хемпфилд, соединяющая Уилинг и Питтсбург.

Судья Гриер провел слушание в Филадельфии 16 августа 1849 г. и 30 августа отклонил запрошенный судебный запрет о сносе моста. Вместо этого он передал дело в суд. Он заслушал аргументы 25 февраля 1850 г., а также рассмотрел обширные показания (361 печатная страница). Вместо заключения 29 мая 1850 года судья Нельсон (из-за несогласия с судьей Питером В. Дэниелом, который отказался бы от юрисдикции, к которому присоединился главный судья Тейни) издал одностраничный приказ о назначении Рубена Хайда Уолворта (которого президент Джон Тайлер был номинирован в суд, но Сенат никогда не рассматривал возможность утверждения, и он был экспертом в области справедливости) в качестве комиссара.

Уолворт получил значительные научные и коммерческие доказательства, в том числе отчет инженера армии США Уильяма Джарвиса Макалпайна . Однако обе стороны были недовольны 770-страничным отчетом Уолворта, выпущенным в декабре 1851 года. Питтсбург был разочарован тем, что Уолворт отказался приказать снести мост. Интересы Вирджинии и Огайо жаловались, потому что он обнаружил, что водный путь заблокирован, и рекомендовал поднять мост еще на 20 футов, что вызвало бы огромные технические трудности и дополнительные расходы. Однако, рассмотрев исключения обеих сторон, получив еще один отчет от Макэлпайна и выслушав дополнительные аргументы 23 и 24 февраля, Верховный суд США также отказался распорядиться о демонтаже моста, но вместо этого изменил новую требуемую высоту до 111 футов. Суд принял предложение мостовой компании изучить съемную часть в качестве альтернативы. Таким образом, Эдвин Стэнтон одержал почти пирровую победу от имени Пенсильвании, но мост остался стоять.

Разрушение, восстановление, лоббирование и второй раунд Верховного суда (1854–1856 гг.)

17 мая 1854 года сильный ураган разрушил настил моста из-за крутильных движений и вертикальных волн, которые поднялись почти на высоту башен. Его восстановление вызвало судебный процесс 1856 года. Отчет Уолворта подкрепил решения Суда как в 1852, так и в 1856 году.

Судья Грир издал судебный запрет на восстановление моста во время обычных летних каникул. Восстановление все равно продолжалось. Рабочие Эллета выполнили временный ремонт за восемь недель (хотя для дальнейших улучшений Уильяма МакКомаса потребуется еще год). Между тем, мостовая компания попросила Конгресс расследовать, был ли судья подкуплен (расследование, которое было незаметно прекращено после разрешения дела), и пожаловалась, что судебный запрет нарушает суверенитет Конгресса и Вирджинии (которая санкционировала строительство моста). Кроме того, законодательный орган Огайо обратился в Конгресс с ходатайством о спасении моста, к которому присоединились законодательные органы Вирджинии и Индианы (и некоторые диссиденты Пенсильвании). Усилиями Конгрессмена Уилинга Джорджа Томпсона и других Конгресс принял закон, определяющий мост как почтовую дорогу до вступления в силу решения Верховного суда 1852 года, и это определение стало ключом к решению 1856 года. Тем временем Верховный суд заслушал вторую серию юридических аргументов, касающихся Уилинг-Бридж. Затем судья Нельсон представил следующее мнение суда, в декабре, на этот раз поддержав мост как проявление власти Конгресса над военными и почтовыми дорогами, несмотря на возражение судьи Маклина.

Последствия и прецедент

В 1859 году партнер Эллетта Уильям МакКомас внес дальнейшие улучшения. Завершение строительства железной дороги B&O до Уилинга в 1853 году и конкуренция со стороны новой пароходной линии, соединяющей Уилинг с Луисвиллем, оказались фатальными для обеих пароходных компаний, которые вскоре разобрали свои корабли или продали их вниз по реке для торговли в Миссисипи. Кроме того, дополнительные мосты через реку Огайо были предложены для Паркерсберга , Беллера и Стьюбенвилля .

В 1856 году был завершен разводной мост через реку Миссисипи между Давенпортом, штат Айова, и Рок-Айлендом, штат Иллинойс , несмотря на сопротивление пароходов и других интересов в Сент-Луисе. Они тоже подали иск, но в суд низшей инстанции. Этот первоначальный судебный иск (защищенный адвокатом Авраамом Линкольном ) не дошел до Верховного суда США. Однако дело о столкновении парализованного парохода Effie Afton с мостом Иллинойс / Айова произойдет десятилетия спустя и будет разрешено в 1872 году.

гражданская война

Во время Гражданской войны в США войска Союза обычно контролировали Уилинг, и Висячий мост Уилинга ни разу не взорвался, несмотря на его стратегическое значение. Тем не менее, рейды Конфедерации часто были нацелены на железную дорогу Балтимора и Огайо из-за ее стратегической важности для сил Союза, и многие более мелкие мосты Вирджинии были взорваны и восстановлены. Верные Союзу, Эллет и его сын добровольно предложили свои услуги военно-морскому флоту США, который использовал их инженерный опыт при проектировании броненосных судов, особенно таранов. Полковник Эллет, который подчинялся непосредственно военному министру Стэнтону, возглавлял флот барана Соединенных Штатов на реке Миссисипи во время битвы при Мемфисе 6 июня 1862 года. Эллет скончался от полученных ран 21 июня, став единственной жертвой в Союзе. доказала решающую победу Союза — Мемфис сдался к концу дня, 8-тарановый «Флот обороны Коттонклад-Ривер» уничтожен (с примерно 180 потерями конфедератов), и тараны Эллета продолжали служить под руководством его брата Альфреда У. Эллета (который по конец войны стал бригадным генералом).

Восстановленное правительство штата Вирджиния было создано после ейся конвенции ( в значительной степени участвовали представителями стран , обслуживаемых B & O железной дороги), и в конечном счете государство Западной Вирджинии было признано в 1863 году дополнительной Верховного суда тяжбы по поводу конституции Западной Вирджинии будет продолжаться до 1871 года, и судебный процесс Верховного суда относительно распределения долга, который Вирджиния понесла в связи с субсидированием модернизации мостов и железных дорог, не будет разрешен до 1915 года.

Более поздние технологические усовершенствования

В 1874 году Уильям Хильденбранд курировал дополнительные улучшения на мосту Уилинг. В отчете 1953 года о подвесных тросах они были либо оригинальны, либо восстановлены в 1860 году. Палубе придающий жесткость стропильной , как полагают, из того же самого периода. Вспомогательные тросы были добавлены в 1871–1872 гг. К проекту Вашингтона Роблинга и Хильдебранда.

Мостовая компания продала мост городу Уилинг в 1927 году. Дополнительный ремонт был произведен в 1930 году.

В 1956 году палуба была полностью перестроена, когда дорога была расширена с 16,25 футов (4,95 м) до 20 футов (6,1 м) и соответственно сужены тротуары. Дорога и тротуар были реконструированы с использованием открытой стальной решетки, снижающей сопротивление ветра, и опирающейся на облегченные стальные балки перекрытия.

Современные ограничения по весу и проблемы

Мост пересекает реку Огайо на расстоянии 1010 футов (308 м) и позволяет баржам проходить под ним. Он остается самым старым автомобильным подвесным мостом в Соединенных Штатах, который до сих пор используется, и внесен в список как Национальный исторический памятник, так и Исторический памятник гражданского строительства .

В начале 1980-х годов Отдел автомобильных дорог Западной Вирджинии восстановил мост. Мост по-прежнему находится в эксплуатации, но с ограничениями по весу и высоте, поскольку он был спроектирован до изобретения автомобилей и грузовиков. Во время строительства лошадь и повозка были самой тяжелой живой нагрузкой, которую можно было ожидать. В настоящее время мост имеет ограничение по весу (на одно транспортное средство) в 4000 фунтов (1800 кг), что делает его непригодным для грузовых автомобилей, автобусов и других тяжелых транспортных средств.

17 февраля 2011 г. автомобиль, двигавшийся на высокой скорости, не справился с управлением и врезался в панели тротуара на мосту. Мост был закрыт на четыре-пять дней, сначала для осмотра, затем для ремонта панелей, а также других мелких ремонтов. 2 марта 2013 г. оборвался ненесущий кабель, в результате чего мост был закрыт до тех пор, пока кабель не будет отремонтирован и не будут завершены подробные проверки.

23 марта 2016 года мост был закрыт для автомобильного и пешеходного движения после того, как автобус компании Greyhound попытался пересечь мост и повредил его. Он был вновь открыт для всего движения (в пределах допустимой высоты и веса) после того, как WVDOH осмотрел мост. На мосту высокие транспортные средства могут быть подвержены боковому ветру.

В мае 2016 года полицейское управление Уилинга пообещало начать более строгое соблюдение ограничений по весу в две тонны и расстоянию между транспортными средствами на мосту. Рекомендуется соблюдать дистанцию ​​между транспортными средствами на расстоянии не менее 15 м (50 футов). Кроме того, светофоры на обоих концах позволяют одновременно проезжать по мосту только определенное количество автомобилей.

24 сентября 2019 года Министерство транспорта Западной Вирджинии на неопределенное время закрыло мост для движения автотранспорта из-за того, что люди продолжали игнорировать ограничения по весу и знаки безопасности. Ранее в том же году мост был закрыт на шесть недель после того, как туристический автобус, вес которого намного превышал объявленный предел в две тонны, попытался пересечь мост, но застрял под барьером. Мост был признан безопасным и вновь открыт для движения в августе после того, как чиновники из Управления автомобильных дорог установили высотный барьер с жесткими ограничителями, чтобы попытаться устранить такие переезды с избыточным весом. С тех пор операторы дополнительных транспортных средств сверх ограниченного веса продолжали игнорировать ограничения и неоднократно проезжали по мосту. Западная Вирджиния Отдел автомобильных дорог в настоящее время работает над долгосрочным планом реабилитации для поддержания моста далеко в будущее, в то же время, мост остается открытым для пешеходов и велосипедистов.

Мэр Уилинга Гленн Эллиотт потребовал, чтобы мост был вновь открыт, но Управление автомобильных дорог отклонило его просьбу, решив тем самым его судьбу оставаться закрытым до тех пор, пока не будет разработано постоянное решение против водителей, которые предпочитают игнорировать ограничения на мосту. Даже если движение автотранспорта не будет восстановлено, мост будет сохранен и сохранен. Согласно WVDOH, некоторые предлагаемые методы защиты неосторожных водителей, такие как весы и камеры контроля, невозможны.

Источник

Adblock
detector